Великан и таракан. Часть 2

Альбом с детскими фото обнаружился под телевизором, в полке со старыми открытками и мамиными документами о трудоустройстве, которые она не стала увозить с собой, переезжая в дачный дом. Алексей вытащил памятник прошлому, тяжёлый синий кирпич с выцветшим изображением сиамского котёнка на обложке, расположился на диване и принялся листать его с конца, как когда-то любил. Жизнь потекла перед глазами словно бы в обратной перемотке: первый день рождения Антошки, семёнова свадьба, а вот Алексей получает свой диплом, вот выпускной в техучилище Семёна... Тогда уже фото стало модно хранить в цифре, и мама заказывала себе в фотоателье лишь самые значимые моменты. Чем дальше он листал, тем больше фото попадалось «ни о чём» — простые житейские события, посиделки, и они с Семёном — смешные пацаны-школьники, на великах, в летнем лагере, празднуют Новый Год у ещё живой бабушки. Наконец, Алексей долистал и до своих дошкольных лет — вот они в санатории, где мама восстанавливала нервы после развода, вот новогодний утренник в Доме Детского Творчества... А вот день перед утренником — маленький Лёша, одетый в костюм гномика, бабушка в своей коляске и — каштановые кудри, мягкая улыбка, всё, как он запомнил — Марина Николаевна, приобнимающая Лёшеньку за плечи. Лёша, однако, почему-то не весел — он насуплен и смотрит в пол, а в глазах притаился тот самый тяжёлый страх, как и у Антошки, спящего сейчас в соседней комнате.

Разглядывая фото, Алексей быстро растерял то первое чувство возбуждения и радости от встречи с детством — ему вновь стало отчего-то противно. Было стойкое ощущение, будто правую ногу прямо под коленкой щекочет что-то колючее — Алексей даже ударил по ней рукой, ничего, естественно, не обнаружив. Фотоальбом стало вдруг гадко держать в руках — Алексей надеялся долистать его дальше, до фоток отца, вспомнить хоть, как он выглядел, но теперь ему хотелось лишь спрятать мерзкий кирпич с глаз долой. Эта женщина, её лицо, перекошенное в страхе... Серые глаза широко раскрыты, из них капают слёзы... Она что-то шепчет, почти не открывая рта, а к её...

Алексей одёрнул себя, словно просыпаясь от дрёмы. Вновь осмотрел фотографию, от одного мятого уголка до другого. Марина Николаевна на фото улыбается, как и положено. Никакого перекошенного лица, никаких слёз. Что это сейчас было?

На всякий случай Алексей перевернул ещё несколько страниц — Марии Николаевны на фотографиях было мало, но она всегда улыбалась. Мужчина попытался припомнить, видел ли когда-нибудь свою детскую любовь плачущей, и не смог. Из-за чего она уволилась тогда? Это был как раз тот год, когда пора было идти в школу, и мама забрала его к себе в начале лета, в квартиру, где уже ничто не напоминало об отце. Бабушке нашли нового медработника, мужчину, чтобы он мог таскать её коляску и помогать ей забираться в ванную... А что стало с Мариной Николаевной? Кажется, просто уволилась, мало ли, почему. Не стали бы Лёшу в такое посвящать.

Вновь вглядевшись в то, с какой силой руки женщины сжимают плечи Лёшеньки с фото, Алексей перевёл взгляд на горочку ярких вещиц, игрушек и книжек, накиданных на столике в самом углу, справа от ёлки. Видно, новогодние подарки, раскрытые заранее — возможно, от родственников. Пластиковый динозавр, смешная красная шапка с зайцем Баггзом и селезнем Даффи, которую Лёша потом ещё долго носил, какая-то одежда... Из-под самого низа стопки выглядывал светлый прямоугольник, по-видимому, книги — широкой, таких размеров обычно делают либо альбомы, либо книжки для самых маленьких. Разглядеть рисунок на заваленной другими вещами обложке было трудно, но на небесно-синем фоне можно было различить полуовал телесного цвета, усыпанный тёмно-коричневыми продолговатыми точками, словно прилипшими зёрнышками чёрного риса.

Мозг Алексея мгновенно дополнил картинку, и ему захотелось блевать.

Детская книжка, которую Лёшенька нашёл среди подарков в тот год, называлась «Великан и таракан». Имени автора он не помнил, как и того, кто именно её подарил — на вряд ли мама, которая всегда брезгливо относилась и к насекомым, и к детской литературе, не основанной на сказках Пушкина или Перро, или, на худой конец, произведениях прошлого века. Зато Лёша на всю жизнь запомнил стихи из этой чёртовой книги — а ещё иллюстрации, выполненные кем-то явно очень талантливым, но применившим свой талант во зло всему людскому роду.

Книга повествовала о тяжёлых буднях Великана — лысого пожилого мужчины с больным обрюзгшим лицом, изображённого на обложке. Вопреки названию, таракан в истории фигурировал не один, а целое полчище их — почему-то маленькие твари не только облюбовали дом бедного сказочного мужика и без страха ползали по его лицу на обложке, но и считали своей святой обязанностью доводить его на каждой странице до белого каления. Стишки в книжке были посвящены как раз-таки тараканьим выходкам — те таились в одежде Великана, в его еде, заползали на его зубную щётку, в постель, селились в морщинах и остатках волос. В конце книги Великан смирялся с тем, что тараканы в его жизни навсегда, принимал решение жить с ними в мире и сам становился для них домом, позволив целой колонии насекомых промаршировать себе в открытый рот. Эта последняя иллюстрация — по-идиотски улыбающийся Великан, в чей детально нарисованный разверзнутый рот заползают один за другим маленькие таракашки с баулами за спинками — пугала Лёшеньку чуть ли не больше, чем мерзкая обложка. Он ведь тоже тогда почти перестал есть — трясло от одной мысли о том, что под салатным листом или блином притаились маленькие бурые гады, которые только и ждут, чтобы обрести новый дом. Кажется, он и впрямь находил тогда тараканов в своей тарелке... В приготовленных с утра на кровати штанишках... Между страниц других книжек...

По левой ладони что-то отчётливо прошлось, пощекотав кожу. Алексей рефлекторно ударил себя по руке, смахнув нечто твёрдое и живое — оно отлетело куда-то в ковёр, став невидимым на его фоне. Это была уже последняя капля — не заботясь более о тишине, Алексей вскочил, отбросив альбом с фотографиями подальше вглубь комнаты, и принялся неистово бить себя руками по ногам, плечам, бокам, стремясь сбросить с себя любых насекомых, которые могли на него наползти из старого альбома. Эта пляска святого Витта завершилась ничем — ни одного нового таракана Алексей с себя не смахнул, лишь больно ударился рукой о подлокотник дивана. Тихо бурча на нервы и мудаков-писателей, которые додумываются пихать подобные мерзости в детские книги, мужчина принялся растирать запястье, как вдруг услышал за стеной звук удара, а затем — вскрик.

«Блин, вот блин, я малого разбудил... Устроил, дурак, свистопляски».

Алексей приоткрыл дверь в комнату, где спал Антошка, и тихонько позвал мальчугана. Из темноты ему ответил лишь сдавленный всхлип.

— Малой, ты в порядке? Кошмар приснился? Прости, я, видно, шумел...

Мальчик лишь что-то невразумительно пробурчал, словно не размыкая губ. От этого звука Алексею стало жутко — он ему резко что-то напомнил. Уже не церемонясь, мужчина включил в комнате свет — и не сразу осознал, что видит перед собой.

Книга про Великана и таракана не была единственным чтивом в детстве Алексея — Лёшенька зачитывался ещё и классикой детской литературы, включая адаптированные для детей произведения более большого размаха. Читал он, конечно же, и «Путешествия Гулливера», и видел на иллюстрациях знаменитый момент, когда потерпевшего кораблекрушение исследователя привязывают к земле крохотными канатиками лилипуты. На кровати своего племянника Алексей наблюдал сейчас нечто подобное — мальчик полулежал, словно парализованный, а по его пижамке, по полускинутому на пол одеялу, карабкались крошечные существа, мельтешили чёрные живые точки. Алексей закричал и кинулся к кровати мальчика, но ноги его наступили на мягкий шевелящийся ковёр, и мерзкий хруст застрял в его ушах, заставляя передёрнуться всем телом.

Сейчас, при свете люстры, стало очевидно, что тараканами кишела вся комната — что стены, что потолок, а уж про пол говорить не имело и смысла. Качая головой в неверии, Алексей бездумно пялился на ожившие чёрные стены, блестевшие миллионами хитиновых панцирей, после чего, словно очнувшись, принялся неистово месить кишащих по полу насекомых ногами. Пол хрустел и чавкал, а тараканов меньше не становилось — пока наконец они не начали брать верх большинством, заползая сначала на тапки, потом выше — на голые щиколотки. Зайдясь в отчаянном вопле, Алексей сбивал тараканов одной ногой с другой ноги, оступился, приземлился задницей на пол — и на него хлынула колючая, живая, мерзкая волна.

Пробиваясь сквозь тараканье море, обсиженный ими, как прибрежный риф моллюсками, Алексей полз по направлению к кровати Антошки, одержимый одной лишь мыслью — вытащить мальчика из этого кошмара, сбежать из квартиры, вызвать какую-нибудь службу, которая всё здесь перетравит. Антошка был весь покрыт ими, как сочный арбуз чёрными семечками, но не шевелился, не пытался их согнать или сбить. Один таракан, вконец презрев приличия, заполз Алексею на щёку — мужчина схватил его в кулак и хотел было размолоть между пальцев, но пригляделся к тому, что держит в руке, и чуть не выронил, вновь не сдержав крик.

Это было существо — крохотный человечек в тёмно-коричневых одёжках, так похожих на хитиновый панцирь. Сморщенное личико человечка мерзко лыбилось гнилыми пеньками зубов, тонкие ручки царапали острыми ногтями, оставляя грязные коричневые борозды. Каждый «таракан» был таким человечком — толстые и худые, сморщенные старички и маленькие блестящие детки, все они маршировали по полу, по потолку, по кровати, по Алексею и Антошке. Лишь сейчас смог Алексей расслышать, как они скандируют тонким писклявым хором:

«Будь хорошим, Великан, ротик нам открой,

Мы уже устали ждать, мы хотим домой...»

Мы хотим домой... Конечно, такой стих был в книге, в самом конце. И такая комната, истоптанная мерзкими тонкими лапками, уже была в его жизни — комната, где он спал, когда жил у бабушки. Мозг ребёнка, видно, милостиво спрятал самое жуткое в жизни воспоминание, а теперь решил вернуть — во всех деталях, во всей мерзотной красе.

Алексей вспомнил, как к нему в спальню вбежала Марина Николаевна. Как она закричала, как сбивала глумящихся над нею «тараканов» с маленького Лёши, который не мог пошевелить и пальцем, лишь завороженно внимал командам существ, как сейчас это делал Антошка. Алексей видел, как мальчик начинает приоткрывать рот — и по щекам его текут горькие крупные слёзы.

Что сделала тогда Марина Николаевна? Как она его спасла?

Алексей зарычал, зарыдал в отчаянии. Он был уже почти у кровати Антошки, но не успевал, а таракашки уже готовились облюбовать свой новый дом.

«Домой... Домой... Они хотят домой...»

Алексея прошиб холодный пот, когда он вспомнил, чем закончилась для них с Мариной Николаевной та ночь. Вспомнил растрепавшиеся каштановые кудри, в которых копошилась мерзкая хитиновая жизнь. Вспомнил слёзы в её глазах, один из которых щекотали усики, торчащие из круглой башки крохотного человечка, рассевшегося на её щеке. Марина Николаевна дала им то, чего они так хотели, лишь бы Лёшенька остался не тронут. Лишь бы он смог вырасти, стать добрым дядей для маленького Антошки, героем из мультика, который спасёт от любой беды.

— Ладно, достали! Я пущу вас домой! Отпустите Антошку! — выкрикнул сквозь слёзы Алексей, и чёрное море на мгновенье затихло, а потом потекло в другую сторону — от Антошки, похожего теперь больше на чёрный хитиновый кокон, и к стоявшему на четвереньках Алексею. Маленькие создания карабкались по его рукам и ногам, заползали под футболку и шорты, они были везде, они кололись, смеялись, скалились гнилыми зубами. Они упивались победой, но, похоже, держали слово, и уже за это Алексей им был благодарен.

— Антошка, не смотри... — промычал одними губами Алексей и широко раскрыл рот.