Двое в небе

Глава 13

Повисла долгая пауза. Закурив очередную папиросу, он встал, выпустил облако дыма и, шагая по комнате, заговорил отрывисто, с сильным итальянским акцентом:

— Летающий человек — это только средство, инструмент в руках всеобщего ускорения. Вихрь ускорения есть суть всех явлений во всемирном тяготении и эволюции, в пульсации галактик и спектрах субатомных частиц, он есть суть бытия и смерти. Божественный закон природы. Добро и зло, Ормузд и Ариман. Создать или разрушить, ускорить или задержать. Человечество раскачивается на весах этого закона. На его чашах люди делятся на касты, расы, религии и культуры. На пролетариев и вельмож, на жрецов и воинов. На мудрецов и дураков, на негодяев и мучеников. На мужчин и женщин, в конце концов.

Он остановился и плавным жестом обвел внимающих ему Карла и Афродиту. Они посмотрели друг на друга и разом улыбнулись.

— Но главное различие — это порода. Делать, давать, ускорять. Или брать, тормозить и разрушать, — он произнес эти слова быстро, будто выщелкнул каждое кнутом, и они на мгновенье проявились в прокуренном воздухе.

— По одну сторону — порода тех, кто невзирая на цвет кожи, способности и положение в обществе живет лишь тем, чтобы делать и дарить. Они и живут с того, что успели дать другим. А по другую сторону — иные, они живут лишь тем, что успели у других отобрать.

— Наступит время, и всеускоряющая природа, осознав этот водораздел, разрушит предрассудки, границы и суеверия, и возникнет единый фронт против заболоченного лагеря застоя озверевших тупых обжор!

Афродита взглянула на Бартини и оцепенела. Он неподвижно сидел за столом. Тень от абажура вертикально разделяла лицо на две части. Брови изогнулись крутой дугой. Гипнотические глаза горели. Тонкий нос заострился над четким абрисом плотно сжатых карминовых губ. Пугающим, магнетическим и непостижимо восхитительным было это лицо.

Отгоняя наваждение, Афродита тряхнула головой и все-таки решилась спросить:

— Не понимаю. Как же это произойдет? Само по себе? Ведь невозможно без страшного кровопролития...

— Я объясню, — итальянец затушил папиросу, заговорил спокойно и совершенно без акцента. — Человек рожден с умением летать. Но большинство из нас живет в трехмерном мире. Мы даже не подозреваем, на что способны. А мир намного шире и больше, чем кажется, он шестимерен. Три оси пространственные, три — временные, где каждый миг вечен, а мышление есть атрибут реальности. Но сейчас не об этом... — поспешил он уйти от подробных объяснений в области, от Афродиты далекой.

— Никакого насилия и диктатуры. Я твердо уверен — человек дающий сможет со временем летать физически. Поэтому будет иметь высшее превосходство над человеком берущим. И будет править над ним, ничего не забирая.

Откинувшись в кресле, он прямо посмотрел на озадаченную Афродиту.

— Карл нашел вас, Афродита Николаевна, потому что есть такой закон природы: талантливые люди пересекаются. Вы уже давно летаете, но пока только в своих мечтах, воспоминаниях и стихах. У людей, имеющих особую, скажем так, тонкую настройку на все происходящее, есть шанс взлететь. Как птица. В большей степени это касается писателей, художников, поэтов, музыкантов. Еще — философов, ученых и прочих вольнодумцев. И конечно, влюбленных. Подлинный творец или истинно любящий, милая Афродита Николаевна, всегда дарящий и всегда отдающий.

— Да, Карл, безусловно, щедр... Две герани, банка варенья, шашлык... Но на философа, простите, он не похож. Как же это у вас получилось?

Бартини с Карлом рассмеялись.

— Необязательно выглядеть, как Ницше, чтобы быть философом. Выйти за рамки обыденного — уже немало. А остаться там — это и есть талант. Доказать эту теорию помог шар, обнаруженный мною в одной из экспедиций в Индию. Я имею основание полагать, что происхождения он внеземного. Как, впрочем, и многое другое в этой стране.

— Если говорить просто, он вступает с человеческим мозгом во взаимодействие, и позволяет его обладателю перемещаться в любую точку пространства-времени. Наши состояния — это колебания или, как их называют, мозговые волны. Когда вы спите, их частота самая низкая, когда бодрствуете, она поднимается. Злитесь или переживаете — становится еще выше. Почти на пике приходят вдохновение и страсть. Самые мощные и частые колебания — это любовь. Шар же работает как усилитель. И тогда мозг включается на полную и позволяет видеть мир, как он есть.

— А зачем шар зашили в тело Карла? — удивилась Афродита.

— В силу некоторых физических законов и длины гамма-частот. Расположение шара жестко ограничено, любые отклонения могут обернуться трагедией. Вот и пришлось вмонтировать его в лопатку нашего общего знакомого. А для соблюдения секретности приладили пропеллер с небольшим двигателем моей разработки.

Афродита задумчиво посмотрела на заметку:

— Я не понимаю, при чем тут этот несчастный самоубийца?

Бартини снова закурил.

— Шар уникален, и чтобы тиражировать его эффект, мною велась разработка такого же усилителя под названием «Гербера-1». Современная наука не позволила сделать ее достаточно точной и малогабаритной. Для полетов она не пригодна. В это же время военные и их кураторы из комиссариата внутренних дел тренировали Карла своим методами. Проводились испытания с поднятием огромного количества взрывчатки. Когда Карл понял, к чему его готовят, он вышел из эксперимента. Очень своеобразно, надо сказать, вышел.

— Меня хотели заставить бомбить Финляндию. Рассказывали, что она собирается на нас напасть, — ухмыльнулся Карл. Бартини продолжил:

— Во время испытаний установки я обнаружил уникальное явление. При облучении «Герберой» на определенных частотах с повышенной амплитудой мозговые волны человека влюбленного или занятого творческим процессом попадают в резонанс. И эмоции начинают захлестывать. Возникают галлюцинации, что удивительно, очень похожие друг на друга. Когда Карл пропал, установку у меня отобрали. И я склонен полагать, что она сейчас находится на крыше дома Нирнзее.

— Один раз я там изволил отужинать, — заговорил Карл. — Суп харчо там, кстати, просто ум отъешь. И портвейн приличный. И вот ввожу я, значит, в организм супы и разные закуски, музыка играет, «Риголетто» ария герцога, как сейчас помню. Вдруг чувствую, тошнит, и плохо так, будто размагнитился я окончательно. Еще голос, замогильный такой, бормочет что-то. Я сначала на портвейн подумал. Потом вспомнил про похожие симптомы во времена работы с «Герберой». Тут смотрю, гражданин один в шляпе из-за соседнего стола встал и — к перилам. Я за ним. Еле за шиворот его поймал. Хорошенькое дело, думаю. Стал наблюдать вечерами с соседней крыши. Троих уловил, включая тебя. Двоих проморгал...

Афродита пыталась осознать сказанное.

— Вы хотите сказать, — медленно заговорила она, глядя по очереди на обоих собеседников, — что умирают ни в чем неповинные люди? Но для чего такая жестокость? И... и вот ведь, что страшно — это жестокость на опережение.

— Такова природа власти: вольнодумцы для нее смертельно опасны. К сожалению, и меня не минет чаша сия... — ответил Бартини.

— Как?!

— Не волнуйтесь, милая Афродита Николаевна, жизнь мне великодушно сохранят. Отберут только физическую свободу. Но для меня это такие, право, бытовые пустяки, — Роберт Людвигович широко улыбнулся.

— А вам, дорогие мои карбонарии, еще жить и жить. И летать... Вот, возьмите на память, — протянул он изумленной Афродите фигурку с крапивником.

— Благодарю, — она приняла подарок, и немного помолчав, добавила:

— А «Герберу» надо уничтожить. Чего бы это ни стоило.

Инженер пожал плечами. Карл согласно закивал.

***

Они вышли от Бартини в начале двенадцатого. Тучные звезды высыпали на черное пастбище безлунного неба. Извозчики, воротя бороды от вместительных автобусов и проворных таксомоторов, развозили пьяных. В разных концах Москвы одновременно стихли граммофоны, томленые в зное милиционеры сошли со своих тумб у светофоров, а трамваи устало потянулись в прохладные депо.

Афродита медленно шагала впереди, будто шла по обломкам после шторма. Все ее чувства, мысли, слова и смыслы внезапно стали зримыми. Вокруг лежали осколки пережитых эмоций, торчали сломанные сваи страхов, обрывки фраз кружил над ними порывистый ветер памяти. Их наспех построенный с Карлом дом стоял посреди захламленного берега житейского моря. Дом покосился, но выдержал. Фундамент оказался крепким.

Она обернулась. В воздухе парил Карл, сплетенный в блестящую сферу из стальных канатов, тросов и еще бог знает чего, но самого надежного во вселенной. Его слегка нелепая физическая ипостась переминалась с ноги на ногу рядом. Против обыкновения ипостась выглядела немного смущенной:

— Послушай... Скоро к тебе опять придут и спросят про меня. Мы сейчас же можем расстаться, я посажу тебя на поезд, и ты уедешь куда-нибудь в глушь, в избушку.

— Хорошо. Я скажу, что мы расстались. Думаю, им этого будет достаточно, и я никуда не поеду, — Афродита равнодушно отвернулась и снова пошла вперед. Но она истинная, зефирно-мягкая и землянично-нежная, мысленно прильнула к воображаемому Карлу и окутала его.

Карл физический продолжал гудеть:

— У моего знакомого есть небольшой домик на плотине в Кузьминках. Он пустует. Можно там пересидеть какое-то время. Так будет лучше, душа моя. А там, глядишь, все уладится, — он попробовал взять ее руку.

— Не надо, — она вяло отмахнулась и, снова отвернувшись, улыбнулась про себя: «Я будто облако на шаре».

Карл резким движением развернул Афродиту к себе. Она смотрела на него в упор и не видела печально-виноватого лица и подрагивающих мятежных усов. Ей отчетливо был виден только образ Карла — раскаленный сгусток энергии, завернутый в нежность. Он искрился, раздавался вширь и блестел.

Позади него из мрака и дыма показалось тусклое свечение ее прежних привязанностей. Афродите захотелось удержать осознанность происходящего. Свечение становилось все ярче. Огоньки ее тихой жизни и относительного спокойствия плавали в свете фонаря Нины Павловны, рядом суетливым светлячком порхал Николаша, и еле видимая искра кота Персика кружилась, вспыхивала и просилась взять ее в руки.

Вдруг Афродита почувствовала холод. Сомнения, помноженные на череду непостижимых событий, выстроились по росту и собирались в темную тучу страхов. Оттуда ледяным вихрем, сдирающим мясо с костей, вырвался ужас смерти и пронесся между ней и обжигающе-горячим Карлом. Афродиту потянуло к теплому свету прошлой жизни.

Она на секунду зажмурилась, открыла глаза — и все исчезло. Пропали видения тонкого мира, символы, образы и огни. Будто и не было вовсе. Остались только одетый во все черное Карл, осязаемый и конкретный, безлюдная улица и головная боль.

— Что вы от меня хотите? — спросила она устало и с отсутствующим выражением лица.

— Возможно, мы видимся в последний раз. Давай поговорим, — Карл, увидев произошедшую с ней перемену, немного опешил.

— О чем поговорим? О том, что для меня все это слишком? Что мне хочется минуты покоя?! Или о том, кто мне будет носить передачи в тюрьму?! Я с вами каждый день, как на Везувии! — в голосе Афродиты появились истерические нотки.

Карл попытался ее обнять. Она вывернулась, попятилась и, развернувшись, резво застучала каблуками по горбатому тротуару. Карл догнал и, заложив руки за спину, молча пошел рядом. Они промолчали так до самой Арбатской площади. Вдали показались два горящих глаза трамвайных фар, и Афродита наконец сказала, глядя в сторону и без надобности поправляя волосы:

— Не нужно меня дальше провожать. Мне хочется побыть одной. Встретимся завтра в восемь в ресторане на крыше.

Полупустой трамвай с открытыми дверями подкатил к остановке, и она поднялась внутрь. Вагоны, вздрогнув, поехали...

Карл, оставшись один, с досады пнул урну с мусором. Та оказалась бетонной. Механик непечатно выругался и, прихрамывая, побрел домой.

***

Афродита медленно подошла дому на Чистых прудах. Возле подъезда, засунув руки в карманы, стоял Хамзин, одетый в белую рубаху, обхваченную подтяжками, и хлопковые брюки с идеально наглаженными стрелками. Он подошел почти вплотную, и его черные, как голландская сажа, глаза нахально ощупали ее сверху донизу.

— Где были?

— Гуляла, — отступила Афродита, обдав капитана антарктическим морозцем.

— Не нужно мне врать, Афродита Николаевна. Я знаю, что вы вылетели из своей квартиры вместе с Покрышкиным.

— Он пытался меня похитить. Отнес черти куда. В какой-то мрачный переулок на Сретенке... Там было по-настоящему страшно, — голос Афродиты зазвенел. — Потом мы поссорились, и я ушла.

— Поссорились!? — вскипел Хамзин раскаленным шепотом, хватая Афродиту за шею. — Ты совсем из ума выжила, поэтесса?! О чем мы с тобой договаривались? Продолжить ваши отношения, узнать место жительства и сообщить мне!

Он с силой оттолкнул ее, но смог взять себя в руки.

— О чем говорили?

— Он предлагал уехать в деревню и жить там в избушке, — Афродита закашлялась и покраснела.

— Что?!

— Я отказалась категорически. Вышла ссора. Я не могу жить в какой-то избушке! — она до судорог хотела, чтобы все это закончилось. Но нашла в себе силы закатить глаза, чтобы выглядеть поглупее, и добавила:

— И еще он говорил что-то про домик на плотине в парке Кузьминки. Дескать, та изба нисколько не хуже его домика в Кузьминках.

От волнения она не смогла придумать другого адреса и сболтнула лишнее. Зрачки ее расширились, в руках появился тремор.

Как ни странно, но это подействовало.

— Хорошо, дом в Кузьминках — уже что-то. Проверим.

Из окна первого этажа высунулось острое любознательное рыльце соседки, и Хамзин, не желая разговаривать при свидетелях, повлек Афродиту в сторону.

Под балконами пахло сыростью, бузиной и котами. Хамзин взял Афродиту за руку и будто размяк, сменив тон на покровительственный:

— Ты очень красивая, но немного глупая. Тебе нужен мужчина, который объяснит, как в этом мире все устроено.

— Это обязательно? — спросила она тихо, опуская глаза. Хамзин тут же почувствовал слабину.

— Желательно, — он притянул Афродиту ближе.

— Я пока хотела бы остаться в неведении... — она высвободила руку.

— А ты понимаешь, что я могу сделать со всем твоим семейством, включая кота? — его лицо провинциального Казановы заострилось и приняло привычное казенно-злобное выражение.

— Понимаю... — вздохнула Афродита, и стылый страх со всех сторон сдавил ей внутренности.

— Тогда скрепим наше взаимопонимание честным комсомольским поцелуем, — он криво улыбнулся, обхватил ее за талию и привлек к себе.

Афродита уперлась ладонями в его грудь и отстранилась. Ноздри на мясистом носу Хамзина раздулись, рот приоткрылся и из-за неровного частокола потемневших зубов исторгся кислый выдох с запахом табака.

В ту же секунду откуда-то сверху на плечо капитана шлепнулось что-то мягкое и, обдав Афродиту легкими брызгами, растеклось по белоснежной рубашке сочной мякотью. Хамзин отскочил, стал отряхиваться, понюхал ошметки и, задрав голову, заорал:

— Кто посмел!? Лучше покажись! Я тебя все равно найду! Ты у меня этими помидорами давиться будешь, гнида!

Свет нигде не горел, а на всех четырех балконах было тихо. Афродита едва сдерживала улыбку.

— Это, наверное, дети с третьего этажа озорничают. Такое хулиганье растет! А еще пионеры. Когда придете домой, как можно скорее присыпьте содой. А то не отстирается, — с наигранным сочувствием прощебетала она.

Хамзин, достав кусочек томата из-за шиворота, с досадой швырнул его на землю.

— Я завтра еще зайду! — угрожающе бросил он и пошел прочь.