Двое в небе
Глава 12
Молочные облака редкими набегами закрывали от палящего солнца дом Нирнзее со стороны Малого Гнездниковского переулка. После полудня, когда от жары даже городские извозчики в синих жупанах переставали браниться, а широкие общественные массы прекращали фланировать по Тверской, на открытой площадке «Крыши» без устали сновали официанты с жестяными лицами. Походившие на пингвинов — все сплошь в белых сорочках и черных бязевых жилетах — они равнодушно обслуживали публику, всю, как на подбор, составленную в этот жаркий день из прижимистых мещан и робких гостей столицы. Гости заказывали преимущественно пиво «Мартовское», кильку пряного посола, чебуреки с бараниной и желудевый кофе «Дубровник».
— Ми-н-т-ч-ку, — цедили, экономя гласные, заносчивые разносчики бесприбыльным посетителям. Запрокидывая головы, они уносились прочь, чтобы явиться через битых полчаса и нацедить еще немного презрения в переполненные чаши терпения изнывающих гостей.
Впрочем, одному столику, стоявшему у бетонных перил, внимание оказывалось особое. Там сидел человек среднего роста, среднего возраста и веса, в коверкотовых брюках заграничного покроя и курил папиросы «Герцеговина Флор». Нос он имел самый обыкновенный, усы носил весьма средние и светлой бородой буланже также не выделялся. Но на его столе громоздились в два яруса тарелки с закусками и бутылки с винами. Небесной манности чушь из свежей стерляди лимонно желтела в луковых кольцах, балык из осетрины возлежал рядом драгоценным янтарем, а нежнейшая тамбовская ветчина обливалась слезами, как брошенная гусаром девица. В дымящемся супе харчо привольно плавали куски говяжьей грудинки с хрящиком...
Посетитель почти ничего из этого не ел. Сдвинув тарелки к краю, чтобы освободить место для большого листа плотной бумаги, он то и дело наполнял бокал кахетинским вином и закусывал драже «Крокет» с витамином С из принесенной с собой цветной коробочки. Размеренно выпивая и беззаботно похрустывая, он грифелем рисовал Москву.
По подсчетам официантов это был четвертый визит художника в высокую ресторацию. Говорил он безо всякой заносчивости, подчеркнуто вежливо и с легким заокеанским акцентом. Рисовал до заката, щедро оплачивал счет в двойном размере и, разорвав на мелкие клочки нарисованное, уходил. Знающие почти всю зажиточную богему служители вилки и подноса терялись в догадках, кто бы это мог быть. Баба Люся утверждала, что гость весьма похож на прежнего владельца и архитектора здания Эрнста-Рихарда Карловича, «токмо моложе».
Пейзаж на листе был один и тот же. Бесчисленные прямоугольники кровель, квадраты окон и перпендикуляры труб поднимались из дымящегося чрева города и, уменьшаясь, сливались в одно целое с дымкой у горизонта. В этой работе, впрочем, как и в трех предыдущих, линии не отличались архитектурной точностью. Но что-то изменилось к лучшему в этой картине, приближаясь к превосходному. Каждый штрих оживлял ее и придавал глубины. Присмотревшись, можно было увидеть дуновение ветра в листве или мелькание спиц в колесах пролетки. А может быть, даже и услышать шум бульварного кольца. Там, внизу, голодные ученики курсов декламации и пения старались понравиться красивым работницам общепита, склонным к полноте. У магазина «Бубны и тамбурины» колыхались плотные ряды бывших единоличников, вступивших в ансамбль «Коробейники». А во дворе потомственная гадалка из Киева Цецилия Цикавая снимала порчу с ответственного работника, не выполнившего промфинплан. Одним словом, жизнь шла своим чередом. Всего этого, разумеется, увидеть было нельзя, но только почувствовать...
И случайный зритель, окажись он рядом, не просто увидел бы нарисованный город, он мог ощутить его живым. Когда художник понял, что ему удалось это ухватить и ухватить без красок, одним только грифелем, он вскочил и исполнил несколько ловких движений из популярного в Америке свинга. Затем поднял руки и закружился между столиков заправским дервишем.
Баба Люся поглядела на танцора и, качая головой, зашла к себе в подсобку. Внутри, в самом углу, между заставленных хозяйственным хламом полок пряталась низкая железная дверь, запертая на три навесных замка, за которую вход был, само собой, запрещен. О чем свидетельствовала красно-белая табличка с заградительной надписью. Раз в месяц приходил человек из органов в кожаном пальто и кожаной шляпе и проверял стоящий там металлический ящик с ручками, подключенный штепселем в розетку. По обыкновению ящик мерно гудел и только.
Баба Люся поставила ведро с водой и, подойдя к двери, прислушалась. Внезапно гул усилился, и его частота изменилась. Эти странные перемены происходили редко, но метко. В такие моменты на летней площадке непременно что-то случалось. Баба Люся поспешно вышла.
Закат догорал в редких перьях сизых облаков. На буфете зажгли керосиновые лампы с фаянсовыми резервуарами и подняли тонарм на граммофоне, чтобы поменять пластинку. Умолкли шумные, словоохотливые от пива посетители. Художник перестал танцевать, испуганно озираясь. Страх вызывала не тишина, а произошедшая внутри перемена. От блаженства творца, создавшего наконец свой шедевр, от чувства, выше которого и нет ничего на свете, к тягостной пустоте на самом дне человеческого духа.
Внезапно сверху обрушился оглушительный бой индейского барабана. Грохот был такой силы, что отзывался в ушах ощутимой болью. Однако, сидевшие за соседними столиками спокойно вернулись к своим разговорам, хотя шум только нарастал. Художник с ужасом понял, что эти звуки слышит только он один.
Невидящим слюдяным взглядом он уставился на мозаичную мансарду, с бокового входа которой вышла некая старушонка. Он пошел прямиком к ней, как сомнамбула и, не дойдя пары саженей, остановился.
На пути возникла мрачная мойра в истлевшем хитоне. Она раскачивала на нитке карманные часы. Позади колотил в тамтам толстомордый смуглый купидон. Рядом шипели и хлопали крыльями два злобных лебедя.
— Сколько времья? — спросил он.
— Лебеди поют, что оно истекло, — прогудела мойра.
— Сколько у меня времьени?! Я не вижу! — протянул он руку к часам. Но вместо ответа получил удар по запястью. Это ненадолго отрезвило его. Видение исчезло.
Обнаружив перед собой всего лишь бабу Люсю со шваброй наперевес и в затертом капоте из грязно-серого шевиота, художник вернулся за стол и перевернул рисунок. Столовым ножом сделал глубокий надрез на указательном пальце и очертил кровью круг на листе. Спешно расставил жирные смазанные цифры внутри, добавил короткую и длинную линии. Застыл на мгновение. На закапанном бордовыми кляксами циферблате стрелки показывали пять минут десятого.
Он подозвал официанта:
— Уот тайм... сколько сейчас времья? Время точно?
— Девять... С четырьмя минутами.
Художник вскочил и отпрянул, опрокидывая стул.
— Пора! — он ринулся к краю крыши, одним прыжком перепрыгнул перила и полетел на мостовую вниз головой...
***
Свежий выпуск «Известий» лег перед Афродитой на заваленный чертежами и книгами стол. В углу газеты чернела куцая заметка: «Еще один сбросился с крыши». Передовица сообщала, что американский подданный, сын эмигрировавшего в Америку богача-архитектора спрыгнул с самого высокого здания в Москве, спроектированного и построенного его отцом.
— Я не хочу вас пугать, моя милая... Но у всех этих смертей есть нечто общее. Давайте мы все расскажем по порядку.
Афродита с трудом перевела сердитый взгляд с газеты на хозяина дома. Прошло четверть часа с начала их эксцентричного визита через балконную дверь в квартиру на Кутузовском проспекте. Карл внес ее, закутанную в черный рогожевый плащ, как кавказскую пленницу, и усадил на козетку, обтянутую зеленым гобеленом и предназначенную для мечтательного полулежания. Когда Карл сдернул накидку и, на всякий случай, отскочил, полулежать Афродита не захотела. А захотела нанести ему травмы подсвечником, который весь полет держала в руках. И только присутствие Роберта Людвиговича Бартини спасло механика от расправы. Когда тот вошел, обеспокоенный шумом, Афродита сконфуженно поздоровалась и поправила сбившееся на сторону платье в горошек. Тяжело дыша, она убрала за спину подсвечник. Села на диванчик и замолчала, электрически сверкая глазами.
Она не проронила ни слова за то время, пока Карл и Роберт Людвигович что-то ей увлеченно говорили и поили чаем, почти не слушала и разглядывала зашторенную, плохо освещенную комнату.
Здесь царил несусветный бардак. Широкие книжные полки на стене напротив и этажерка ля семи слонов, приносящих удачу, были забиты до отказа самыми неожиданными вещами. Среди книг и бумаг в рамке из ракушек стояла фотография Бартини с индийским йогом на фоне древнего храма. Опрокинутые навзничь, лежали, глядя вверх пустыми глазами, бюсты Ленина, Маркса и Аристотеля. В эту компанию непонятно как затесалась фарфоровая статуэтка «Казак Мамай на бочке».
Серебряная цветочница с благовониями, зеркало для бритья, толстопятая ваза с шильдиком «Ленинградстекло», рейсфедер, расшитая бисером подушечка с иголками, гипсовая подставка для открыток «Сударыня-барыня» и, наконец, лакированный красавец-граммофон с медным цветком массивного рупора — вот далеко не все, что помещалось на прогибающихся стеллажах.
«Такой хаос и при этом все на своих местах. По-другому здесь, наверно, и быть не может», — подумала Афродита, почти успокоившись. Рядом с ней на круглом столике с львиными лапами лежал семейный альбом в муаровой кожаной обложке с золотистой надписью на итальянском и тяжелыми медными замками. От альбома приятно пахло дорогой кожей и его страшно хотелось открыть. Тут же находилась пепельница с фигурками охотников на привале, полная окурков и окруженная россыпями пепла. И была еще чудная фигурка из фарфора «Крапивник на шиповнике». Глядя на нее, Афродита на минуту забылась: птица выглядела живой и вот-вот собиралась взлететь.
Сам хозяин вид имел аристократичный, но одет был нарочито небрежно, словно давал понять, что одежда для него — ничего не значащая условность. Заношенный до дыр на локтях пиджак с высокой талией и накладными карманами, блеклая голубая рубашка, потерявшая пару пуговиц. И при этом — белоснежный шелковый платок на шее, заколотый булавкой с бриллиантом... Но главное — лицо. Подсвеченное настольной лампой с зеленым самодельным абажуром, оно имело почти дьявольскую привлекательность. Может быть, за счет крупных черт лица и черных, волос, зачесанных легкой волной. А может, дело было в его огромных зрачках, которые не сужались от света.
— Это осложнение после болезни, которую я перенес еще в молодости, — поймал немой вопрос Афродиты Роберт Людвигович.
Афродита от неожиданности вздрогнула. Бартини улыбнулся:
— Вас удивляет, что кто-то читает чужие мысли, как и вы?
— Я? — недоуменно прервала она молчание.
— Конечно.
— Это не моя заслуга, у меня есть шар...
— И голос. Не так ли? Который и столкнул вас с крыши.
Афродиту словно вдавило в кресло невидимым ударом в грудь. Она старалась не вспоминать историю своего падения и уж тем более — не анализировать произошедшее. До недавнего времени главным было ее счастливое спасение.
— Откуда вы знаете? — набрав воздух, спросила она.
— О, тут никаких чудес. Мне обо всем рассказал товарищ Покрышкин, — кивнул Бартини на Карла, который полулежал в своем кресле с физиономией загадочной и, что характерно, снисходительной.
«Не надо делать такое загадочное лицо. Вам это не идет», — едва не брякнула она вслух. Карл поменял позу и сел, как школьник за партой, вытянув лицо, шею и спину.
— Афродита Николаевна, — сказал он, продолжая изображать гуттаперчевого школьника, — после того, как мы с вами попрощались, вернувшись из путешествия к деду Афанасию, я отправился сюда. Если помните, меня пытались поймать, и...
— И правильно. Шпионов надо ловить, — перебила Афродита.
Карл перестал паясничать.
— Я уже спрашивал, но не поленюсь, спрошу еще раз. А ты помнишь, дорогая, что этот шпион, умеет летать? Это уже перестало удивлять?
— Я вам безмерно благодарна за мое спасение. Если бы вы не летали, то меня не было бы в живых, — все больше раздражалась Афродита.
— Нет, дело не в этом... А почему я оказался возле этого проклятого дома, как думаешь?
— Понятия не имею.
— Выслушай тогда... Перед тобой человек, который научил меня летать. И, судя по всему, может за это поплатиться.
— Я помню, вы рассказывали, — Афродита всеми силами сдерживала волнение, пытаясь реагировать с холодным спокойствием.
— Не перебивай, пожалуйста. Мы не виделись несколько лет, все считали, что я погиб — упал с моста. Но это была уловка... Я не хотел портить жизнь своему учителю и просто пропал со всех радаров. Но так получилось, что кривое ружье одного охотника сделало во мне пару-тройку дырок. Когда мы вернулись, я снова не смог взлететь. Поэтому меня и не было так долго. Пришлось нарушить инкогнито и обратиться к Роберту Людвиговичу, — Карл посмотрел на Бартини с нескрываемым восторгом. — Без этого гения я просто не смогу летать. А у нас еще столько пикников впереди...
Афродита дернула плечом, изобразив сомнение.
— Так вот. Я все ему рассказал. В том числе и о том, что ты уже пятая из тех, кто сбросился на моих глазах...
— Этого не может быть... — глухо проговорила Афродита.
— Афродита Николаевна, — заговорил Бартини, внимательно слушавший их диалог, — как я вижу, у вас все еще есть некоторые опасения касательно вашего спутника. Я вас прекрасно понимаю. Вы были там, где девушкам бывать противопоказано. Особенно таким красивым и чувствительным, как вы... И у вас нет оснований не верить тому, что вам говорили в этих неуютных кабинетах. Но у меня есть неоспоримые доказательства того, что этот экстравагантный молодой человек не представляет для вас и для нашей страны никакой опасности. Скорее, наоборот. Если у вас есть немного времени, я могу рассказать кое-что интересное и, скорее всего, неожиданное для вас.
Афродита вдруг почувствовала дикую усталость. За последнюю неделю с ней произошло столько всего неожиданного и интересного, что ее мозг просто отказывался воспринимать новое. Она попыталась расслабиться, откинув назад голову на уютной козетке, и только сейчас обратила внимание, что потолок голубого цвета.
В очередной раз предвосхитив вопрос, Бартини сказал:
— Когда я работаю, мне время от времени нужно смотреть на небо... Это своего рода медитация. Когда-нибудь, когда у меня будет дом побольше этого и несколько комнат, одну из них я выкрашу в красный цвет, другую — в зеленый, как полегшая трава, и синий — как поверхность моря. А на небе обязательно повешу солнце. В красной я буду настраиваться на фантазии, в зеленой — отключаться от привычной обстановки, ну и так далее...
— А это — птица? В небе... — кивнула Афродита на рисунок по центру стены, где было изображено явно фантастическое существо красного цвета: нечто среднее между самолетом и чайкой.
— Вы смотрите в самую суть вещей. «Bella avis rubra terrorem infert nigrae», — что в переводе с итальянского значит: «Бесстрашная красная птица всегда возьмет верх над черной». Вы замечали, что самолеты похожи на птиц? И чем больше сходства, тем больше возможностей у летательных аппаратов. Посмотрите: у чайки крыло будто изломано. Я придумал самолет, похожий на чайку, перевернутую на спину. Этакая обратная чайка, — слегка улыбнулся Бартини. — Благодаря такому строению крылья гораздо плавней, чем у других самолетов, состыковываются с фюзеляжем, а на взлете и при посадке под ними образовывается плотная воздушная подушка, заметно повышающая грузоподъемность. А, значит, и дальность полета.
Птица — одно из самых гармоничных созданий природы. С какой легкостью она поднимается в небо и преодолевает огромные расстояния... Но моя мечта — не летающие механизмы. Моя мечта — летающий человек, — Бартини вдруг замолчал и задумчиво посмотрел вверх.