Порядок слов | 1. Марк

Вначале были слова. Возможно, они появились из коробки, которую Марк получил на свой первый день рождения.

В коробке были кубики.

– Ох, заяц, только посмотри, целая дюжина! – восклицала мама.

Она сидела на полу, в домашних джинсах и розовом свитере, раздвинув ноги в стороны, как когда они катали мяч – сначала мама ему, точно в руки, потом он ей, не докатывая до середины – только вместо мяча валялись обрывки упаковочной бумаги.

Марк стоял рядом, слегка раскачиваясь – уже две недели не ползающий малышок, а, как говорил папа, хомо эректус.

– Дю-жи-на.

Он тут же срыгнул утренним молоком.

– Это двенадцать, – мама поднялась и подхватила его на руки.

Тут видеозапись обрывалась, но Марк помнил, как во рту стало кисло, а на груди, где футболка, сначала тепло, потом сразу мокро и холодно.

В коробке, доставленной к тридцать четвертому дню рождения, слов было поболее.

“Владей. Пусть каждое из 600 000 спляшет под твою волшебную дудку”, – было написано почерком Лейлы прямо на форзаце первого тома словаря.

– Дивно,  – сказал он, не здороваясь, как только она сняла трубку.

– Большому Оксфорду – Большой Оксфордский. Не ты ли жаловался в прошлом месяце, что не хватает слов? И в позапрошлом, и три месяца назад, и шесть, и, кто бы мог подумать, дюжину!

Знакомый кислый вкус наполнил рот. 

– Где текст, Оксфорд? – Лейла была единственной, кто все еще называл его по старому прозвищу, – Роди мне лошадь.

– Могу сводить тебя в лунапарк. Куплю сахарную вату и лимонад, покатаю на каруселях, настреляю плюшевых панд.

– Марк, я не шучу. Один трек. Три четверостишия. Нет, лучше четыре. Выпустим сингл.

– Розовая сахарная вата, чтобы перебить горечь разочарования, и большая плюшевая панда. Сможешь бить ее каждый раз, когда будет накатывать гнев на меня или очередного твоего балаболистого щеночка.

– Балаболистый щеночек, – было слышно, как щелкнула зажигалка, – Собрал, между прочим, Бристоль, Манчестер и Бирмингем.

– Вот видишь, достойная смена растет.

– Таких достойных до утра в окошко не перекидать. А мне нужен ты.

– Не я.

– Хорошо, не ты, – согласилась Лейла, – Твои слова. Всего один текст. Дай мне вторую лошадь.

– И первой-то лучше бы не было. Что ты прицепилась к ней?

– Я напомню тебе. Вот послушай, – она откашлялась и начала декламировать.

– Прекращай, – зашипел Марк. Тыльная сторона его правой кисти зачесалась: сначала слегка, потом сильнее. Зуд нарастал, словно руку принялись кусать красные муравьи.

Лейла читала текст с выражением и нужными паузами, как стихотворение. Зуд перекинулся на левое запястье.

– Тебе нравится надо мной издеваться? 

– Я всего лишь хочу, чтобы ты собрался с силами, мозгами, словами, и снова сочинил что-то подобное. С нервом, экзистенциально, иронично, как умеешь только ты.

– Это было плохое подражание Набокову.

– Мне всегда нравилась твоя увлеченность русской литературой. В этом есть что-то утонченно-извращенное. Если напишешь плохое подражание Бродскому, хип-хоп индустрия будет в большом долгу.

– Лучше убей меня и закопай в лесу, – он поочередно тёр зудящие руки об джинсы.

Лейла бросила трубку.

Зуд стал совсем невыносимым. Пора было принять лекарство.

Двенадцать томов Большого Оксфордского словаря, набитых словами, походили на ту дюжину кубиков с первого дня рождения.

Кубики были разного цвета и разного размера. Восхитительно странные на ощупь: каждая грань имела свою текстуру. Дерево, пластмасса и металл ему очень нравились. Липкий силикон и ребристая резина будоражили. Шипастые части пугали и одновременно манили. Тряпочные утешали, особенно те, что из искусственного меха.

Трогать кубики пальцами было приятно и немного тревожно, а вот взять в руки, чтобы все ощущения перемешались между собой, Марк не мог. Даже ради мамы, желающей, чтобы он построил башню или гараж для своих маленьких гоночных машинок.

– Ты справишься, – подбадривала она, – Смотри, вот так: берем один, ставим на него другой, и вот этот.

Достаточно было того, что он справлялся со словами. Или сражался уж скорее. Их нельзя было потрогать, как кубики, но они тоже вызывали реакции тела, неожиданные и без исключения неприятные.

Не все слова, конечно. Большая часть проскальзывала легко, как макароны в томатном соусе, которые он обожал потому, что они маленькие, гладкие и глотаются сами – не нужно долго пережевывать и давиться, как курицей и картошкой. Но некоторые слова застревали в голове и ныли по всему телу.

Пузырь, морковь, облизнулся, лужайка.

Мама никак не могла понять, почему он требует вымыть ему и так чистые ладони – после услышанного по телевизору слова магнат Марку казалось, что его руки по локоть выпачканы чем-то темным и тягучим, как смола.

Чертова дюжина, явившаяся вместе со странными кубиками, положила начало его странному недугу.

До трех лет он молчал, обходясь всего двумя словами: мама и лолуга – серый волк по-французски. Двоюродная тетка из Камарга, подарила ему огромную книгу-панораму про Красную Шапочку. Топорщился картонный лес, играла музыка, и если открыть специальное окошко, волк, одетый в форму Манчестер Юнайтед, тоненько говорил “je suis le loup gris!”. 

Общаться он предпочитал знаками, и мог изобразить все, что угодно, даже, как по линии электропередач тянутся провода. Постепенно разговорился, но к моменту, когда научился изъясняться полными предложениями, вера в здравомыслие взрослых в нем пошатнулась, хотя ему не исполнилось и четырех.

Дело было в именах.

То, что его зовут Марк Кейн, стало неприятным открытием. Эта реальность, данная ему, как назло, в ощущениях, напоминала что-то деревянное, короткие палки или может дощечки  – ничего из них ни сделать, никуда ни пристроить. Он бы предпочел быть Сэмом, Оливером или Лукасом, но родители бездумно (он даже на секунду не мог допустить мысль, что они специально) назвали его Марком. Видимо, им было совершенно все равно. Тогда он и не представлял, насколько плохо могут обстоять дела у других детей.

В детском саду оказалась Лиззи Нильсен. Марк отказывался садиться с ней рядом, потому что, каждый раз, когда он слышал ее имя, ему казалось, что она с ног до головы вымазана соплями. От Генри Харриса чихалось, кололо и чесалось, словно под рубашку сунули охапку соломы, на труху от которой у Марка была аллергия.

А когда нужно было обратиться по имени к воспитательнице, рот будто наполнялся жидкой грязью. Марк по-собачьи высовывал язык и его тут же сажали на специальную скамеечку, думать о своем поведении – мисс Салли не терпела хулиганов.

Ни тогда, ни позже ему не приходило в голову, что не все столь восприимчивы, и смотрел с непониманием, как люди бездумно сочетают имена и фамилии, существительные с прилагательными, подлежащие со сказуемыми. Эта бездумность граничила с безжалостностью, и это потрясало. Никто не поливает шоколадный торт мясным соусом, почему они делаю такое со словами?

Зимородок, товарищеский матч, влиять, черновик.

От услышанного в третьем классе термина сослагательный его стошнило на парту.  

К тому времени он уже сносно читал. Набранные на машинке или компьютере,  напечатанные в типографии, слова теряли большую часть своих побочных эффектов. Ослабленные, как патогены в вакцинах, они медленно формировали у Марка иммунитет.

В десять лет он понял, что некоторые книги можно принимать, как выдохшуюся кока-колу при желудочном гриппе – постепенно перестает крутить в животе, и тошнота не подкатывает к горлу. Хорошо шли “Матильда”, “Алиса в Зазеркалье”, “Ветер в ивах” и истории про Нарнию.

В старшей школе он употреблял в этих целях Ле Карре, Вернона Салливана и “проклятых поэтов”. Если от какого-то особенно мерзкого словосочетания мышцы скручивало фантомными судорогами, Марк повторял про себя, как мантру: о мышах и людях, о мышах и людях, пока не отпускало. Весь Стейнбек был не сильнее парацетамола при открытом переломе, но почему-то название именно этой книги несло облегчение.

Тогда же Марк начал писать сам. В два-три предложения он умудрялся вместить целую историю с завязкой, кульминацией и развязкой. Первый раз это произошло после того, как Ник Бейкер со своей бандой закрыли мистера Картера, учителя истории, в библиотечном шкафу. Шкаф стоял в комнате, прилегающей к библиотеке и больше был похож на гардероб. В него вмещались три стеллажа со старыми брошюрами и, как выяснилось, мистер Картер.

К немалой досаде Бейкера увлеченный поиском, а потом и чтением нужной книги учитель истории даже не понял, что произошло. Спустя час его отперла библиотекарша.

“В шкаф изнутри постучались”, – написал Марк.

Ему было жаль рассеянного, не любящего конфликтов и шума, обитающего мыслями где-то в битве при Гастингсе мистер Картера.

Обрывки бумажек с зарисовками школьных событий ходили сначала по партам, потом по классам. Некоторые из них добирались до письменного стола директора.


Звездой Марк не стал, в школе больше ценились спортивные успехи. Особого значения своей писанине он не придавал. Зарисовки, забавные, да, не более того. Любой, кто хоть сколько-нибудь внимателен к выбору слов, способен сложить их в связный, наполненный нужными смыслами текст.

Другое дело работы по английской литературе. Не то чтобы он блистал в этом. Въедливая мисс Прайс бы и Рёскину, и Барнсу нашла, где еще надо подтянуть навыки анализа текста, но он и правда лучше всех в классе мог определить художественные выразительные средства и дать им внятное объяснение.

Это было легко. Стихотворение, рассказ или отрывок повести раскрывались перед ним, как поле настольной игры: если знаешь правила, то без труда скажешь, почему фишки расставлены именно так, и какие ходы привели к этому. Тропы, фигуры речи, Марк взвешивал каждое слово, каждый речевой оборот на своих внутренних весах, отбрасывал шелуху и формулировал выводы в не слишком изящные, но добротные эссе. Мисс Прайс удавилась бы скорее, чем призналась, что ждет каждое из них с замиранием сердца.

И может, в итоге все сложилось бы совсем по-другому, не выскажи она очевидную для нее и парадоксальную для него мысль, что последующую учебу в университете ему надо продолжить на ниве словесности. Будь она на его месте, именно так бы и сделала. Марк с трудом удержался от комментария, что будь она на его месте, то удавилась бы гораздо раньше необходимости выбирать свое будущее.

Предложение показалось ему оскорбительным и нелепым. Если бы он страдал острой аэрофобией, вряд ли кто-то бы наставлял его пойти в пилоты, а если был эпилептиком, не ждали бы, что он станет ди-джеем в танцевальном клубе. 

Невозможность дать простое объяснение, почему он не может заниматься словесностью, подогревала в нем ярость, настолько плохо осознаваемую, что на ее волне Марк не только подготовился к выпускным экзаменам на высшие баллы, но и блестяще прошел все интервью в Оксбридж, после того, как мисс Прайс дополнила портфолио лучшими его эссе.

Он мог бы выбрать юриспруденцию, политику, философию или психологию, но словно безмозглый баран – именно так он себя ощущал – отправился на заклание в оксфордский Тринити Колледж на факультет английского языка и литературы. Много позже на вопрос психотерапевта “что же вами двигало в тот момент?”, он ответит всего лишь одним, терзающим кожу невидимыми, как у плодов опунции шипами, словом: стыд.

Зуд в руках не унимался. Кожу жалили уже не муравьи, а безжалостные осы.