КОРОБОЧКА ДЛЯ ЭТРОГА

Я подарила ему нашу семейную реликвию. Бабушка заметила пропажу почти через неделю и весь вечер делала вид, что рыдает. Временами, наверное, и правда плакала.
Он прекрасен, он доцент, он читает лекции по истории испанской культуры. Распахивает дверь в аудиторию так решительно, что, если бы кто-нибудь у двери стоял — получил бы по лбу. Заходит как король в тронный зал, не медля на пороге. Глаза его похожи на речных жемчужниц — большие тёмные створки век, много блестящего белка и чёрные перлы холодно блестящих зрачков. Он перекатывает их по классу, внимательно, с профессиональным интересом осматривая студентов — нет ли вопроса или невнимания на их лицах, — но иногда взгляд его вспыхивает, и красивый, медленный, мхатовский голос, потрескивающий, как на старой пластинке, разгорается; и пышет жаром страстного интереса: кто-то из слушателей сказал что-то очень умное. А если это ещё и девушка... Это — я.
Я смотрела в окно, в чёрном стекле отражалась принесённая им лилия, похожая на монограмму, и я не могла сдержать улыбку, хотя и закусывала губу. Губы болели от поцелуев.
— Баб, да куплю я тебе такую коробку для лимона! Ещё лучше куплю! Серебряную, наша была посеребрённая, ты знала?
— Не лимон это, а цитрон! И шкатулочка — память от деда, я её берегла, а ты!
— Не очень-то берегла — там такая пакость была внутри, я еле отмыла.
Её губы зазмеились, показался влажный зуб, снова завытирала слёзы — мелкие-мелкие, дробящиеся множеством морщинок.
Как старые люди бывают эгоистичны. Неужели она не понимает, что дедушка был бы только рад за меня, ведь с этого подарка всё началось, и даже если наша семья потеряла коробку, то обрела — мужчину, а вместе с ним в семью вернётся и коробочка.
Но бабушка не хотела обменять могилу своего счастья на колыбель моего.
— Верни мне! Верни! Дай мне его телефон, я позвоню, объясню, он отдаст!
Царапнула воздух нестриженными гранёными ногтями.
Он всё поймет, конечно, и ничего не будет страшного с нами, если бабушка позвонит, но он ведь вернёт ей мой подарок. Я выбежала в коридор и вымарала в записной книжке его номер — знаю и так.
Коробка всегда стояла у бабушки в буфете. Его дверцы надо было открывать очень осторожно — дребезжало в них стекло, и бабушка слышала с кухни и подавала глас воспрещающий.
В приоткрытую щель сразу начинало пахнуть валерьянкой и старым деревом.
Я брала ларчик и играла, что это гроб, устраивала кукольную похоронную процессию. Гроб помещался в склеп — обратно в буфет.

Коробочка была липкая и пушистая — от грязи и пыли. Трудно было мне скоблить завитки её ножек, зубной щёткой и порошком чистила, — чем было, в спешке, сразу взялась, как осенило, что это хороший даже не подарок, а дар для Александра.
Почему? Да у него дома рос этрог в горшке. Растение осталось от уехавшего дяди, но Александр проникся, перестал «портить края бороды» и собирался строить сукку на балконе, — последний этаж хрущёвки позволял это сделать. Словом, он казался человеком, которому коробочка для цитрона нужна гораздо более, чем моей бабушке.
Борода сначала царапала верхнюю губу и щёки при поцелуях, а потом перестала, потому что кожу травмируют концы волос, а они к осени ушли вниз и довольно далеко.
А нас с бабушкой посетил брат покойного деда, Миша. Он живёт в Гомеле. До этого я видела его в детстве, а теперь, кажется, не увижу больше никогда. Внук завёз его к нам ненадолго, в перерыве между онкологом и пульмонологом. Бабушка, с гриппозным блеском в глазах, бросая на меня строгие, как с иконы, взгляды, рассказала ему про меня и коробочку. Старый Миша жуёт губами, но во рту у него ничего нет, хотя мы и сидим за столом. От бабушки тревожно и празднично пахнет «Красной Москвой», я смотрю на её крупные бакелитовые бусы, и мне ужасно хочется облизать их, как в детстве я облизывала шарики погремушек. Подбородки у стариков абсолютно одинаковые, — в редкой белой щетине. О, видимо, и у меня такой будет.
Старый Миша говорит с закрытыми глазами:
— Коробка — ерунда! Я купил её в Праге в сувенирной лавке в 68-м. Почему-то мне её не хотели продавать. Главное было в коробке! Надеюсь, вы сохранили Это.
— Да, я в бумажку завернула, куда-то убрала, — говорю я быстро для вящего правдоподобия, я где-то читала, что, когда люди врут, их речь замедляется. — А что это такое коричневое?
— Шоколад. Неужели дед Шура не рассказывал?
Дед Шура умер в год моего рождения, только бабушка могла рассказать, да, верно, забыла. Родители же никогда не говорили со мной о таких вещах, берегли мой рассудок, как дед коробочку.
— Он коробочку как зеницу ока берёг! — гнёт своё бабушка со слезой в голосе.
— Шоколад «Хёршиз»! Нетающий! Когда отца освобождали американцы, он был еле живой от голода, стоял еле-еле. И солдат сунул ему плитку шоколада из пайка. А отец не съел. Качался, а не съел. Привёз нам, детям. Разломил пополам. Я слопал свою долю сразу. Он был твёрдый, я потом читал, что американцы считали его невкусным, а для меня это было чудо. Манна, вкус манны я до сих пор так себе представляю. А Шура сберёг. Я и забыл, что он ребёнком решил не есть, думал, он давно съел. И когда я ему коробочку как сувенир привёз, она ему так понравилась, что он при мне положил в неё свой шоколад. И я тогда заплакал.

Старый Миша стал протирать очки салфеткой — бабушка вставила в деревянные кольца льняные, пахнущие лавандой, — от моли. Ну и бабушка заплакала уже точно по-настоящему. А мне даже не стало грустно: пусть запомнят этот шоколад съедобным. Мне стало грустно позже, через несколько дней, когда я увидела этрог не в
моей коробочке, а на тарелке.
Конечно, он был красив. Шишковатый, блестящий, как на картинах Франсиско де Сурбарана, где фрукт похож на сжатые, но и молящиеся губы его же
«Мадонны в детстве».
С балкона пахло сеном. Александр, терзая бороду, как мочалку из люфы, в которой запутались семечки, говорил:
— Зая, ты подарила мне чудесную коробочку, но я её передарил. Это очень важные для меня люди, я тебя обязательно познакомлю. Илья коллекционер, он собирает такие вещи, это прямо для него. Зая, это важно для меня, для нас. Я вас познакомлю, тебе понравится его жена, она очень милая, — Лена, настоящая преданная мужу жена.
Может, он и не хотел нас знакомить, но у Ильи вышла книга, я решила сделать с ним интервью, и Александр с удовольствием привёл к нужному другу молодую журналистку.
Илья говорил, наслаждаясь собственной речью, я рассматривала его коллекцию шкатулок, выставленную в витрине в гостиной, пытаясь найти там свою, Александр взрывался хохотом на кухне с Леной, а Лена однажды зашла в гостиную с подносом, на котором были чай и сухофрукты. Лена явилась в домашних туфлях на каблуках и коротком японском халате с журавлями, у неё подрагивали и блестели загорелые безволосые ляжки, а по-египетски подведённые глаза были очами испуганного оленя. Я удивилась, что она так ревнует мужа, — Илья выглядел абсолютно самовлюблённым, и даже когда смотрел мне в лицо, то как будто бы разглядывал своё отражение в моих глазах. Впрочем, Лена была удивительно похожа на меня, только на десять лет старше. Как и Александр.
Визировать интервью я пришла уже без Александра и прямо спросила Илью про подаренную ему коробочку. Он понял не сразу, как будто его завалили с тех пор подарками, но всё-таки вспомнил и достал её откуда-то с третьего ряда нижней полки. Я рассказала ему историю нашей реликвии, полагая, что сейчас получу её обратно.
— Интересно. — Сказал Илья тускло и полез коробочку убирать.
Я сказала, что выкуплю её.
— Кошка, она дорого стоит. Это стерлинговое серебро, Европа, девятнадцатый век, клеймо каталожное.
— Это не серебро, — сказала я мягко, — я же проверяла ляписом, она чернеет.
Клейма нет никакого, пробы тоже.
Илья хохотнул, словно подавился — конечно, так смеются знатоки над дилетантами, — хлопнул в ладоши, обозначая конец темы, и заговорил о редакционной политике издания, в котором я тогда только начинала работать.
Дверь за мной закрывала Лена, и прошептала мне в спину:
— Не грустите, котик.... — И даже как будто провела ладонью мне по спине, между лопаток. Я решила ничего не заметить и не расслышать.

А вечером Лена позвонила и назначила встречу в метро.
И я поняла, что в последнем разговоре с Александром была права совершенно.
— Возможно, в результате нашей встречи коробочка вернётся к вам... — сказала Лена.
Она уже ждала меня на Октябрьской, в тупике с таинственным голубым освещением — в этой запертой нише должна бы находиться статуя Мадонны Гваделупской.
Бегали глаза подстреленного оленя.
— Простите моего мужа, — сказала Лена. — Он никогда не выпускает из рук то, что в них попало, впрочем, это похвально для мужчины. Но если забрать что-то из его закромов украдкой — не заметит.
Лена усмехнулась.
— И теперь я спрошу вас очень прямо: какие у вас отношения с Александром?
И будто бы невидимая бабушка ткнула меня локтем в бок и шепнула: «Никому не говори правды! Смолчи да соври, и счастье при тебе!» — сколько же проблем у меня было в школе из-за этого совета!
Я потупилась: — Он ухаживает за мной, но... Я не знаю, разница в возрасте...
Лена что называется расцвела. Я даже увидела, как она откинула тревогу, словно траурную вуаль, и стала не только ухоженной, но и красивой.
— Вы можете удалить его контакт из телефона прямо сейчас? И обещать мне, что не будете общаться с ним?
Я сделала это с готовностью и получила от Лены мою коробочку, завёрнутую в несколько слоёв пупырчатой пленки.
Уже несколько дней тому назад я рассталась с Александром, догадавшись, что это Лене он звонит по вечерам из ванной, пустив воду и полагая, что за её шумом не слышно ничего, и номер его был у меня заблокирован — этого Лена не заметила.