Он играл в шахматы 18 лет, 3 месяца и 4 дня

Сегодня речь пойдёт о романе Владимира Набокова «Защита Лужина». 

Набоков, прежде всего непревзойдённый стилист — первостепенное внимание форме, подаче. Читается роман на одном дыхании, точно время не властно над этим творением. Детали, характеризующие время и эпоху, оживают, благодаря уникальному, неповторимому языку, россыпи филигранных штучек, что вот вроде бы и на языке у всех, но попробуй-ка, повтори.

«Защита Лужина » — первый роман, который признал сам Набоков. Виртуозная подача подтекста, которая и сейчас многим современным писателям недоступна. Это не значит, что в междустрочие текста зашифрованы послания, тайные манускрипты и отсылки к чему-либо. Нет. 

Проза Набокова — это колдовство, магия слов, мир разноцветных словосочетаний и мыслеформ. 

Это не про любовь, похожую на розу в саду с шипами и нежнейшими лепестками, манящую, влекущую, колючую. Не про расписную хохлому холодных ветров, пафосный скрип половиц, жуткое хлопанье ставнями, ужасную слякотность дождливых погод — все эти тонны плохо переплавленной «словесной руды». Это не о прозе Набокова.

Палитра и стиль автора ни на что не похожи, — его проза даже сейчас, спустя почти век, ломает окаменевшие стереотипы, раздвигает рамки шаблонов, за версту избегает разношенных как галоши в коммуналке, метафор общего пользования. При этом сохраняет простоту. Грубо говоря, тут нет просто зеленой травы, голубого неба и яркого солнца, а лето не пролетит незаметно за три месяца. А будет вот так:

«Все лето — быстрое дачное лето, состоящее в общем из трех запахов: сирень, сенокос, сухие листья».

Сирень — июнь

Сенокос — июль

Сухие листья — август

Дачное — за городом

Слова выстраиваются в музыкальный видеоряд, воспоминания пропитаны запахом, а поверхности не шероховатые, — они грустные.

«Воспоминание пропитано было солнцем и сладко-чернильным вкусом тех лакричных палочек...»

Игра цветовых контрастов, геометрическая мозаика предметов:

«..вот знакомый старый столб с полустертой надписью (название деревни и число душ), вот журавль, ведро, черная грязь, белоногая баба».

 

Ну и мое любимое, — ну кто, кто так говорит?:

«...около бесколесного желтого вагона второго класса, вросшего в землю и превращенного в постоянное человеческое жилье, мужик колол дрова.»

«Человеческое жилье» — так не говорят, так пишет Набоков.

Так же, как и ночь в окне «квадратная», а бессонница— «ухабистый сон».

 

Мы привыкли, что словесные определения окружающего автоматичны, ощутимы, узнаваемы как собственное тело, его интимные места, и мы, поедая глазами текст, редко фиксируемся на мелочах. Однако не в случае с прозой Набокова. Это тоже литературный приём —остранение.

Для фиксации, остановки внимания.

"Странный, уродливый и обаятельный Лужин, как кривые ноги таксы«— глазами Валентинова, его импресарио, тоже не совсем привычная характеристика. Или сравнение фальшивой радости поселян на гобелене комнаты в квартире четы Лужиных с притворством главного героя, его истинным настроением, скрытым внутри себя, — из таких вот мелких, не сразу заметных деталей плотно соткано полотно всего романа.

Что особо хочется отметить — нет тщательного разжёвывания, которым посредственный графоман наверняка бы потчевал читателя на протяжении двух десятков страниц, описывая рябь на воде, дуновения ветерка и складки на одежде. Главный герой действительно был странным с детства, но эту странность автор не подаёт в лоб, не вытаскивает медицинский справочник с кучей терминов, не дает точных определений недуга. Только намеки, вкрапления, характеризующие автоматизм, повторения действий Лужина. Набоков действует как художник, когда краски накладываются вокруг силуэта, внутри которого пустота, и главный портрет героя рисует уже сам зритель — читатель своим воображением.

Например, Лужин всегда повторяет последнее слово в вопросе, который ему задают. Часто он не понимает, что от него хотят. Его речь скудна, односложна, неразвита. Чтобы еще раз извлечь звук или распознать его, он делает повторяющиеся движения и действия. Лужин пытается упорядочить свою жизнь, систематизировать, придать ей совершенную форму. Но мир, увы, хаотичен, случаен, в нем нельзя предвидеть и
угадать каждый шаг с точностью шахматных координат.

 

Маленький, аутичный Лужин все просчитывает и пересчитывает, так же, как уже взрослым игроком он будет просчитывать комбинации на шахматной доске. Считает количество повторяющихся завитков в узоре на обоях, количество перемен в школе и сколько оттенков красок на ковре, сколько макаронин в тарелке, галок на заборе, ступенек на лестнице. 

«Там обои были белые, а повыше шла голубая полоса, по которой нарисованы были серые гуси и рыжие щенки. Гусь шел на щенка, и опять то же самое, тридцать восемь раз вокруг всей комнаты».

«.. Куря тринадцатую папиросу».

И опять точный пересчет сколько именно скурил Лужин сигарет. Это от автора или внутренний голос Лужина? Набоков не выносит оценки: много ли герой скурил или мало, — он просто ведёт счёт, равно как Лужин дает характеристику сигареты, посчитав её.

Набоков пишет портреты героев нетривиальным, но и несложным манером, так, вскользь. Не рисует внешность, не рассказывает о росте, полноте, цвете волос.

«Человек одной мысли, но добродушный. Приятный, но не без вкуса одетый».

«.. страдающий запором»

Или старенький генерал, доказывающий всем, что «Не России нам жаль, а молодости, молодости...». Буквально пара мазков, пропитанных скепсисом, снисхождением, — и вот уже портрет. Например, импресарио Валентинов, по описанию автора был человеком незаменимым... при любительских постановках. Такое точное обесценивание незаменимости через бисер деталей — «при любительских постановках».

Набоковская проза имеет неповторимый звук, ритм. Конечно, аллитерация — повторение одинаковых согласных звуков. Пожалуй, главный инструмент. Он намеренно использует не те обозначения предметов, действий, что имеют более точную характеристику, а те, что лучше звучат, добиваясь музыкальности.

«белым блеском лежала картина»

Когда-то давно я, впервые прочитав роман, без особого восторга, просто восхитилась языком, была удивлена историей, написанной еще в 20-е годы прошлого века о вундеркинде — аутисте, выросшем в гения, сошедшем с ума на этой почве, заболевшим шизофренией, которая и поставила точку в его судьбе.

 

Сегодня роман воспринимается совершенно по-другому. Время течёт, — переоценка ценностей, жизненный опыт раскрашивают чужие истории другими красками, порой совсем не теми, что подразумевал художник. Помню, при первом прочтении я не обратила особого внимания на линию отца Лужина и его тёти. Да и саму личность тёти я не поняла. А ведь тётя, тем не менее, сыграла решающую партию в жизни Лужина. Именно она открыла для него волшебную шкатулку шахматной Пандоры, сбивчиво и местами неправильно назвав фигуры, но именно благодаря тёте и её легкому нраву, он смог в дальнейшем извлекать из фигур звуки, создавать целые симфонии и миры шахматных композиций. Именно благодаря тёте он стал гроссмейстером Лужиным. 

Фигура тёти неслучайна. Хотя, в романе нет случайностей вообще, как и во всей прозе Набокова.

Например, даже в названии все далеко не столь очевидно.

 

Что защищал Лужин, или же от чего защищался Лужин?

Начинается с фразы:

«Больше всего его поразило то, что с понедельника он будет Лужиным».

Заканчивается так:

«Но никакого Александра Ивановича не было.»

 

Собственно, вот и вся история. Он должен был стать Лужиным, но в нем никогда не было этого настоящего, взрослого Александра Ивановича Лужина, которого все искали, ждали и возлагали надежды. Он должен был стать великим музыкантом, писателем или художником, по мнению родителей. Господином Александром Ивановичем, взрослым и состоявшимся, уважаемым Александром Ивановичем, коим он быть не хотел.

 

Вот и весь контекст величайшей, но никому не известной шахматной партии длинною в жизнь, уместившейся между первым и последним предложениями романа.

Был мальчик, любил свой загородный дом, любил почитывать Конан Дойла. Имени у мальчика не было. Любил уединение, был странным, нервным, иногда истеричным, с ним было весьма тяжело наладить контакт даже родителям. 

Автор приводит примеры, когда маленький Лужин отстаивает себя, свою позицию, свое решение. Он борется как может за свободу, за право быть и остаться собой, и даже — немыслимо! — совершает побег, когда родители решают насильно отправить его в город, в гимназию к сверстникам. Но... 

Трагедия детства еще и в том, что маленький человек, закованный в «детство», никогда не принадлежит себе. 

Малыш неизбежно проиграл и всё равно отправился туда, куда решили за него взрослые, где он не находит себе ни места, ни друзей, ни интересов, никак себя не проявляет. Скупыми, но точными мазками автор набрасывает душераздирающую картину, когда ребёнок проводит всё своё дозволенное время где-то в подсобке, прячется от всех, считает по пальцам часы, дни и годы, ожидая конца своего заточения в тюрьме.

Но даже не в этом самое страшное для Лужина. Самое ужасное, что он так и остался ребёнком, не приспособленным к взрослой жизни, не умеющим элементарно позаботиться о себе. Он не знает ничего, кроме того, чему впоследствии если не научил, то чему никак не препятствовал Валентинов: много курить, есть много сладкого, обходить стороной или вовсе не знать женщин. 

И вот, перед нами, по сути, большой ребенок с не слишком приятной внешностью, небрежно и безвкусно одетый, плохо выглядящий, который вроде бы должен быть взрослым, но в свои за тридцать с небольшим, так и не сумевший им стать.

 

Он только точно, как «отче наш», знал; — что играл в шахматы ровно 18 лет, 3 месяца и 4 дня.

Шахматы для него — мировоззрение, способ мышления, выражение чувств. Язык общения с миром. Весь мир — шахматная партия. Да иного пути у малыша и не было — он та же рыба, выброшенная и умирающая на берегу, которая волею судьбы нашла способ вернуться в родную стихию, туда, где только и может существовать. Он выбирает для себя эфемерный мир воображения, где даже материальные вещи — шахматные фигуры не имеют особой цены именно как материальный объект. Лужин не видит в Коне, Ферзе, Ладье или Пешке вещи, которые интересно рассматривать или держать руках, — для него это всего лишь носители, проводники в мир прекрасной, волшебной иллюзии, где шахматы живут собственной жизнью, одухотворены, где в изломанных лабиринтах ходов и схем существует настоящее совершенство, гармония, которых Лужин не смог найти в окружающей, так называемой «реальности».

Однажды вот так, неподготовленным, некстати повзрослевшим, но не вылупившимся птенцом вундеркинд Лужин встречает будущую жену. Случайно? Но мы ведь помним, случайности, — это не здесь. А здесь скрытая или явная параллель с судьбой самого автора. Будущая жена Лужина, будто ведомая свыше, сама ищет контакт, наводит справки — простите, а кто таков воон тот господин? — проявляет трудно объяснимый себе интерес и подсознательно уже готова заботиться о нём.

Вера Слоним, жена Набокова, так же верила в гений мужа, и эта вера оправдала все её ожидания. Во многом благодаря ей мы знаем сегодня Владимира Набокова как всемирно известного, гениального писателя, рукописи которого хранятся в золотом фонде американского конгресса. Хотя богатым и известным он стал уже в достаточно зрелом возрасте.

Вернёмся к Лужину, — взрослому, тяжелому, странному. После короткого и невнятного, ставшего для самого громом посреди ясного неба, конфетно-букетного периода, Лужин внезапно и остро хочет женится. Инстинктивно, повинуясь, возможно, образу тёти — человеку, открывшему для него магию шахмат, с которой ему всегда было хорошо и уютно. И его желание находит отклик. Теперь нужно как-то жить в новом мире, с семьёй, с женой, вливаться во взрослую, обременённую гирями, жизнь, новую жизнь, приспосабливаться, пристраиваться, начинать «думать головой». Как взрослый. Против воли разодрать свои слепые, щенячьи глаза. Сбросить, наконец, шкуру ничего не понимающего отрока и быть «как все». Интуитивно, неумело, отчаянно пробиваясь на свет из глухой темноты аутизма. 

 

Не вышло.

 

«18 лет, 3 месяца и 4 дня» — вот, что главное. Вот отрезок жизни, который он прожил в воображаемом мире шахмат, измеряя всё партиями, комбинациями и ходами. 

 

Представьте, вы вчера ещё ходили в садик, а сегодня — стокилограммовый дядька с бородой и солидным брюшком, вас определили в нафаршированный модным барахлом дом, напялили на вас смокинг, лаковые туфли со шнурками, которые нужно всякий раз завязывать, подобрав живот, кряхтя и выпучивая глаза. Теперь вы должны как-то жить с этим, но вы без понятия — как. 

Что-то подобное происходит с Лужиным после его знакомства с женой и последующей женитьбы.

Взрослая жизнь — иной способ мышления, ответственность, отказ от прошлых привычек, желаний. Принятие себя в новых условиях. Чем больше человек цепляется за прошлое, за попытки сохранить себя прежнего, отказ от себя нового, отказ от новой формы существования, — тем больше он загоняет себя в угол. Ну там и сойти с ума — как поле перейти.

 

Лужин оказывается в положении, когда, чтобы сохранить последнюю крупицу психического равновесия, нужно отказаться от шахматного восприятия мира, отказаться от этой формы жизни и общения с миром сквозь призму шахматных комбинаций. Он попадает в санаторий, где лечащий врач-психиатр внушает: всё, что связано с шахматами — забыть.

Заботу об этом берёт на себя госпожа Лужина.

Она делает все, чтобы оградить супруга от шахмат. Чтобы ничего не напоминало о них. Ни изображений, ни разговоров, даже ежедневную корреспонденцию она сортирует и вырезает, фильтруя малейшее упоминание шахмат.
Лужина, пожалуй, единственная из всех понимает, с кем имеет дело. Она видит в супруге того, кто он есть — беспомощного в мире взрослых, ребёнка, странноватую, но гениальную личность, неизвестно, как и для какой цели заброшенную в чёрно-бело-клеточный мир. Госпожа Лужина всеми доступными способами пытается помочь ему обрести новую форму понимания этого мира. Но он ее не находит.

 

 

И совершает суицид.

 

«Дверь выбили. “Александр Иванович, Александр Иванович!” — заревело несколько голосов.

 

Но никакого Александра Ивановича не было.»

 

Так заканчивается роман.

 

Конечно, никого Александра Ивановича не было. Его не было вообще. Был ребенок 10-11 лет, что так и остался ребёнком. Он прожил, не выходя из домика в воображаемом мире, где шахматы были не игрой, а воздухом, и не понимая разницы между сном и явью. На некоторое время из этого мира его выдернула жена, привела в материальный, спасала как могла, боролась, выкармливала из ложечки. 

Но.

Шахматная гениальность бесполезна, как красота живых цветов. Здесь, в этом беспощадно красивом мире, как ни странно, главенствуют каменные, ибо не теряют товарный вид. 

А кожа гения слишком нежна под палящим солнцем реальности. Слишком нежизнеспобно бесформенное тело гения, живописной кляксой раскинувшееся на холодных плитах. Слишком равнодушно устилает его тут же зима непорочными, очищенными от греха, стыда и жалости, медленными снежинками, как устилает всё и кровь, и радость, и все наши правды и неправды. 

В какой-то момент Лужин обнаруживает, что все повторяется. Что вся жизнь — большая шахматная партия: вот он в счастливом детстве, откуда его бесцеремонно извлекают, — он должен стать Лужиным, ходить в школу. Вот пребывание в гимназии, злые и неприятные одноклассники, появляется его Тётя, Валентинов, проигранная партия с Турати... И опять всплывает прообраз Тёти в лице супруги, опять Валентинов, прочащий Лужина на роль Шахматиста в его фильме. Значит будет партия, значит он ее опять проиграет. Значит нужен новый нетривиальный ход. Ход за пределы, подобно ходу в бездну за окном и перед собой нечто новое, принимающее внизу, за пределами доски, где всё под ним — 

 

Чёрно-белые клетки.