Три взгляда издалека

...У его прозы учатся не только прекрасному русскому языку, но и человеческому благородству, стойкости, служению культуре. Это не просто мода на запрещённого еще вчера писателя, хотя, конечно, запретный плод всегда сладок, но скорее интерес к подлинным литературным ценностям.

— Всё, что у меня есть, — это мой стиль, — утверждал он.*

 

...Он сам точно определил «от противного» три главных направления обвинений в свой адрес, оформившихся еще в «русский» период его творчества: бессодержательная демонстрация писательской техники; отсутствие нравственного пафоса, позиции писателя, его отношения к изображаемому; «жёсткость»: нелюбовь и презрение к человеку.

 

В журнале «Числа», номер первый за тридцатый год, писали: ...знакомый нам от века тип способного, хлёсткого пошляка-журналиста, «владеющего пером» и на страх и удивление обывателю, которого он презирает и которого он есть плоть от плоти, «закручивает» сюжет «с женщиной», выворачивает тему, «как перчатку», сыплет дешёвыми афоризмами и бесконечно доволен.

...За всеми его стилистическими красотами видим «пустоту, не бездну, а плоскую пустоту... страшную именно отсутствием глубины».**

 

Ну, не знаю: критикам так глянулось, а по мне — неоднозначно всё.

Как говорится — ...терзают смутные сомненья. Что перехвалили — это факт.

К примеру, взять повесть «Соглядатай».

Главный герой в послевоенном, еще после первой мировой, Берлине, служит гувернёром в доме русских эмигрантов.

Жалкий слизняк, которого двое пацанов, которых он якобы воспитывает, ни в грош не ставят. Как признаётся герой, — «я чувствовал в их присутствии унизительное стеснение».

К родителям пацанов в гости захаживает некая Матильда. Сочная барышня под тридцатник. Замужняя, ясное дело.

При взгляде на главного героя течёт и строит ему недвусмысленные реверансы.

Далее автор использует преоригинальнейший, в кавычках, конечно, приём, — муж уезжает в командировку. И в первую же ночь наш герой оказывается со своим хозяйством между сисек Матильды.

У барышни есть пунктик: прелюбодействуя, она не молчит, а непрерывно рассказывает любовнику, какой муж благородный, страстный и ревнивый человек.

Есть, блядь, такие мазохистки, — кстати, нередкий случай, которым мало поебаться, им при этом еще и надо рассказать йобарю, какой муж святой человек.

Под влиянием этих рассказов главный герой, возвращаясь домой, маленько ссыт.

Что, признаем, естественно.

Надо отдать должное автору, подытоживает он первую часть повести изящным: «...всем своим беззащитным бытием я служил заманчивой мишенью для несчастья. Оно и приняло приглашение».

Как-то темнеющим вечером герой читает своим подопечным оболтусам чеховский «Роман с контрабасом».

Неплохая реминисценция, да.

Раздаётся звонок в двери. Толкаясь, пацаны открывают.

Входит некий господин с толстой тростью.

Ну, как некий? Мы-то догадываемся, кого чёрт мог принести, да и герой тоже.

Но придуривается и тупит. Пытается изобразить целкость и невинное лицо, — «В чём дело? Кажется, какое-то недоразумение...».

Типа, — да я не при делах.

В отличие от нашего слизняка, муж Матильды без лишних интеллигентских прелюдий и мерехлюндий начинает по-пролетарски пиздить героя.

Хотя не совсем по-пролетарски, потому что тростью.

Герой — в ахуе. И, как настоящий мужчина, пытаясь прикрыться схваченной с кресла подушкой (sic!), ссыкливо убегает, хотя автор использует более благородный эвфемизм, — «отступает».

Изрядно получив по щам, герой бежит на снимаемую им квартиру.

И, опять же, оригинальнейший авторский «ход», — стреляется.

На беду, слабохарактерность, мягкотелость и экзистенциальный дуализм автора не позволяют ему даже прикончить героя по-людски.

Тот вроде бы и застрелился, а вроде как бы и нет.

И дух героя продолжает болтаться в привычной среде его обитания, как известная субстанция в проруби.

Почти сорок страниц, на которых герой шароёбится по домам знакомых, подсматривая, подслушивая, выуживая непонятно что и для кого.

При этом автор не отказывает себе в удовольствии периодически поучать читателя заумными и дурацкими сентенциями типа: глупо искать закона, еще глупее его найти.

Освежая тухлую картинку, на сцене появляется приглянувшаяся герою молодая дама, которую (ха-ха три раза!) почему-то зовут Ваня.

Хотя автор как бы не из этих.

Ну, Ваня та еще красавица.

Посудите сами: «откровенная бульдожья тяжеловатость лица старшей сестры была у Вани только чуть-чуть намечена».

Чуть-чуть бульдожка, ага.

Возникает некий загадочный господин Смуров с закосом под «бывшего офицера, смельчака, партнёра смерти», пугающий дам претенциозными перлами типа: «Трудно передать, какое музыкальное наслаждение в жужжании пуль — или когда летишь курьером в атаку».

Всуе, ни к селу, ни к городу, зачем-то вспоминается вождь пролетариата.

Его дух вызывает во время спиритического сеанса хозяин книжной лавки Вайншток: «Нашёл ли ты успокоение? Ленин: Нет. Я страдаю. Вайншток: Желаешь ли ты мне рассказать о загробной жизни? Ленин: Нет...».

И что? И зачем?

С таким же успехом лет пять-семь назад по случаю и без везде полоскали голливудского Вайнштейна.

И в этой атмосфере тотального безделья, жеманства и пустозвонства у главного героя и его приятеля Вайнштока возникает манечка, что Смуров — большевистский шпион.

Однако никаких доказательств этому нет, да и откуда им взяться, — помните классическое: доктор, да откуда у меня в жопе алмаз?

Смуров оказывается банальным лгуном, гораздым только на ловкий пиздёж о местах и событиях, о которых аудитория, по его понятиям, знает только понаслышке.

Вместе с тем своего он тоже не упустит, — пока господа пиздоболят о высоком, Смуров без лишних церемоний, но не афишируя, сделал «зибен-зибен-ай-лю-лю» восемнадцатилетней немке-гувернантке Вани.

И то правда, — чего она егозой елозит с блюдцами туда-сюда попусту, должна же с неё быть какая-то польза?

Главный герой продолжает же по-прежнему бессмысленно порхать, как так любимые автором бабочки.

Он утончён, воздушен и куртуазен до такой степени, что купив букетик ландышей, — ландышей, блядь!, удивляется: «связанные стебли образовали что-то толстое и твёрдое, я никогда не думал, что ландыши могут быть такие тяжелые».

Не Геракл, да.

А банальный задрот и дрищ.

И читая в оконцовке повести покаянное: «и пускай сам по себе я пошловат, подловат, пускай никто не знает, не ценит того замечательного, что есть во мне, — моей фантазии, моей эрудиции, моего литературного дара...» у читателя возникает подозрение — а не перегрузил ли автор героя своими же чертами?

Предвосхитив знаменитое: да, сукин сын, — но наш сукин сын!

 

Перечитал.

Забавно, — «и это всё о нём».

Кто в лес, кто по дрова.

Но где же, чёрт побери, в этом повести мэтра «благородство, стиль, подлинные литературные ценности»?

Или я что-то пропустил?

 

 

* Из предисловия В. Ерофеева к четырёхтомному собранию сочинений мэтра издательства «Правда» тысяча девятьсот девяностого года.

** Из послесловия О. Дарка к тому же изданию.