Мразь

Он появился тихо, как появляются те, кто потом будет орать громче всех. Звали его Пал Виктырыч — хотя никто и не звал, но он уже сидел в первом ряду, чуть поодаль: пузико, тёмная водолазка, глаза, натренированные смотреть свысока даже на потолок. Если коротко: жирный, потный, лысый очкарик.

— Ну что, новое дарование, — сказал он после чтения, перекатывая слово «дарование», будто пробует на зуб тухлое мясо. — Текст сырой. Я такое тридцать лет назад… да что там, в черновики бы не взял.

Не спрашивал, что я хочу, о чём пишу, зачем вышла. Уже всё знал. Такие всегда всё знают заранее.

— Ваша проблема, — продолжил он, — что вы уверовали в собственную значимость. Интернет, лайки, восхищённые подружки. А литература — она вот… — и он задумался, куда себя ткнуть, чтобы не потревожить свой жир. — .. А не в ваших социальненьких сеточках.

Я молчала. Не потому что согласна — просто ясно увидела: передо мной не литератор, а его биологический распад. Тот, кто ничего уже не создаст, но яростно пасёт чужие попытки. Не пишет — мешает. Не поддерживает — помечает. Не рекомендует — объявляет.

— Тебе надо помолчать лет десять, — вынес он щедрый вердикт. — Почитать классиков. Посмотреть, как надо. А потом… если не передумаешь, вернёшься.

Вокруг седела мелкая свита — таких же недописанных, недолюбленных, зависших между третьим местом в дворовом конкурсе и вечной обидой на мир. Кивали. Им нравилось. От удовольствия даже перешли на немецкий ахтунг.

Смотрела на них, слушала, что они хором понесли в онисон, и думала: как они вообще нашли друг друга? Какие силы свели этих людей в одну, пусть и не большую, но удивительно могучую кучу? Что это за химия между ними, какая субстанция так уверенно булькает? Откуда взялась эта тёплая, липкая жижа, в которой им так хорошо орать одним голосом? Может… мразь? Мразь всегда тянет к мрази: так теплее. Так уютнее в их тухлом бульоне, где никто никого не осуждает, потому что все одинаковы. У них постоянное ощущение «правильности своего круга», расползающегося как плесень и размывающего границы допустимого — приличного, и человеческого.

В этой их самодельной реальности женское достоинство — первое, что можно втоптать в грязь. Не обсудить, не оспорить — именно втоптать, чтобы хрустнуло, чтобы брызнуло унижением, чтобы всем было ясно: вот их язык, их валюта, их способ ощутить себя.

Им это нравится. Это их тайная страсть, их способ снова чувствовать. Унизить — значит пройти инициацию, стать «своим». Унижение — их рукопожатие. Их клич.

Это не просто жест.

Это ритуал сближения.

Тупой, древний, примитивный, как стук палкой по земле. Объединяет сильнее слов, потому что каждый боится быть тем, кто вдруг окажется «человечным». Молчание — уже предательство, поэтому надо громко и грязно — чтобы стая приняла.

Поодиночке каждый — культурный лапушок, дрожайщий комментатор, который в одиночку даже не пискнет. Зато вместе — стая. Громкая, уверенная в своей силе только потому, что стоит плечом к плечу с такими же импотентами духа.

«Придумаем правила», — говорят они.

«Установим мораль», — шипят.

«Разрешим себе всё, что хочется», — думают.

В их мире нет ни презрения, ни наказания, ни ответственности. Зачем, если можно спрятаться друг за друга? Кивнули — и уже не виноват. Уже «так принято». Так они узаконили собственную мразь.

Мне вдруг отчаянно захотелось найти в зале хоть какую-то надежду — хотя бы одного человека, который не хрюкает в онисон, а слушает меня. Блуждала взглядом по рядам, пока не увидела его: мужчина в чёрном капюшоне стоял в проходе у выхода, словно случайный свидетель, зашедший не туда. И я решила рассказывать ему. Только ему.

Когда вышла на улицу, дышалось легко. Слишком легко для человека, которому только что «предложили» молчать десять лет. Достала блокнот и сверху страницы аккуратно написала: «Мразь». И сразу вывелось определение:

«Ничего не делать.

Не писать.

Не рисковать.

Не жить на нерве поиска слова.»

Они только сторожат проход, в котором давно запор. Интернет, самиздат, рассылки, маленькие сцены, читки в барах, тихие чаты, где авторы честно пишут друг другу: «мне нет, но вот тут — круто». Там рождается новая литература. Не под их печатью и не под их надзором. Мразь не знает главного: у власти больше нет ключей. Есть только привычка ходить с этой вязанкой и звенеть при каждом удобном случае.

Снова посмотрела на слово «Мразь» и дописала ниже:

«Рассказ. Основан на вымершем виде».

А потом пошла домой — писать. Не спрашивая разрешения.