Ci Sara #2
...мы уже стояли здесь так же, на углу через дорогу, в апреле.
В апреле! Ветер, мокрый снег в лица, злобные тролли так и норовят изувечить нам сетчатку колкими отравленными ледышками.
Мы с тобой так же — в чёрном, под дутыми куртками жженье и лёгкий озноб по коже.
— Пошли в солярий, — заговорщики улыбнулась вчера ты, показала троллям фак, и мы нырнули в неоновые дверки. Девушка-админ проводила нас в неоновую раздевалку и в неоновой вертикальной кабинке мы получили свой заряд-D. Борщинули чуть с минутами, подгорели с непривычки, но заветных румянца и жизни нашим призрачный телам прибыло.
На противоположном углу припарковался мажор на бэхе. Опустил стекло, курит. Прибавляет громкости на радиоле. Он сегодня ответственный за аудио ряд, так что из динамиков нежно блеет БГ.
«Сестра, нам не так уж долго осталось быть здесь вместе, здравствуй, сестра...»
Мы стоим посреди тротуара. Обнявшись. Целуемся. Как брат с сестрой и тут же — в засос. Сосёмся сладко, бесстыдно. Спешащий на работу клерк, обходя нас, смотрит приветливо. Деланно! Не проходит и секунды как сжирает нас липким сальным взглядом. А ползущая мимо бабуленция спецом задевает изношенным ридикюлем, чуть не толкает, фыркает ядовито:
— К стене прижмитесь!
К стене, волглой, обшмыганной, как бабкин ридикюль, и очевидно обильно давеча облёванной, прижалась урна. Кособокая, выпотрошенная, с растерзанными вороньём внутренностями...
А-ха, нет, мы не станем, разбивать их, любовно подпирающих друг дружку, идиллию.
— Бабка, транка бахни! — не кричу я вослед. Слова застревают в горле. Вспомнил: бабушка твоя резанула: «от ляшки своей отрезали и ели!». Ну разве выдумаешь такой кошмар? Нет! Только не про ленинградскую зиму сорок первого. И у этой, с ридикюлем, — мозги, наверное, набекрень. Нет-нет да и явится картинка, знобящий душу эпизод, а тут, откуда ни возьмись, — мы...
«...одуряюще прекрасны...»
— Бля, чувак, ну что за шняга?!
«...ты ведь видишь мы с тобою не отбрасываем тени, это царство привидений...»
Мы брезгливо лыбимся, но новые смыслы настигают нас, не увернуться. Нас коробит от них и тошнит, но это правда. Мы в царстве, а царство в нас.
Поднимаем глаза — золотно и помпезно, опускаем — боже мой, как же убого! — тут же угол какой-то облёванный, тут же вляпаешься в говнецо, в кошмарик какой-нибудь вляпаешься непременно.
Из-за угла выныривает паренёк, в трясучке и без куртки. Усохший осенний лист. Вот откуда такие в апреле?..
Подснежник, блять. Гонимый ветром. Жухлый, жалкий, ломкий. Точь-в-точь я, позорный. В муторной жгучей истерике, в слякоти на коленях перед твоей парадной...
Пареньку не до нас, спешит скрыться в ближайшей подворотне.
— Может, у него язва? Или чахотка?.. Меня вот так же однажды скукожило после суток. Пришла, сорок минут отмокала под душем в кипятке, потом легла и всё тряслась. Гоша принес обед в постель, в кои то веки нажарила окорочков нам накануне. Плошку с салатом со сметаной. Выглядело всё невероятно аппетитно, непривычно. Я откусила кусок, пару ложек салата проглотила и вдруг — ну такая адская боль, кинжальная! Думала, язва открылась, думала, прободение, как у матери... А всё из-за диеты! Днём жрала что останется от обеда у буфетчицы, ну там пол тарелки плова пресного с жилками, подливка рыжая — хуй пойми, чью тушку отжали, может, белку? прямо с шубкой, может? или макарон, типа по-флотски, ага, от тушёнки — один лист лавровый, а в ночи — вожделенная коробчёнка Доширака, м-м-м... И сигарет — по две пачки за сутки! Пару-тройку лет практикуй такое на систему, и человеческая еда не полезет...
«Black, Black heart...» — нашептывает, сменивший Фламинго, изрядно тоже подъзаебавший Ашер.
Шепчу тебе в шею:
— А может, ну их? Может, на хуй эти яйца?
Посмеиваюсь тебе в шею, посмеиваешься и ты.
— Ну уж нет, сам же придумал, сам вытащил! Так что ждём, ждём и не ропщем, Лёшенька.
Ждать ещё минут двадцать, наверное. Но не возвращаться же, и в самом деле, раз притащились. Маме к третьей паре сегодня, так что успеем по любому.
Гулять дальше, к открытому магазину, нет сил. Спать хочется. Дико хочется спать. Стоим, как вкопанные. Ветер всё-так же бьёт в лица. Зима отжирает от тела весны. От нас с тобой отжирают демоны зимы.
Застываем. Закуриваем негнущимися ледяными пальцами. Как часто ледяные руки у нас. У меня, у тебя, милая — руки, как у мертвецов, жалких бродячих мертвецов.
Курим. Как в замедленной съемке всё.
«Что вы плачете здесь, одинокая, глупая деточка?..»
— Господи... ну как назло! спецом как будто! — Нахмуриваешься и бледнеешь. Просовываешь руки мне в рукава. Сжимаешь предплечья, я — твои. Греемся.
«...и когда вы умрете на этой скамейке, кошмарная, ваш сиреневый трупик окутает саваном тьма...»
— Никому из нас не удастся спастись. Они достанут нас.
— В таком случае я убью нас. Но давай ещё немного поборемся. Хорошо? — Обнимаю тебя. Закрываю собой от ветра.
Спать хочется, спать хочется, и каждое утро мне кажется, что нового дня не пережить. Но ты рядом и даешь мне шанс. И себе, себе, наверное, даешь тоже. Тебе тяжелее, я ничего не даю тебе, никак взамен не поддерживаю. Ну разве что пошучу иногда, это у меня со школы получается, типа искромётно, а-ха, и ты улыбнешься грустно или рассмеёшься тихо грустно в ответ.
Шутка и хуй — всё, что могу предложить тебе. Всё, что могу предложить, когда не скулю и не вою в убийственном депрессняке своём.
Но разве могу я чем-то удивить тебя, временами кажется, тебе, искушённой, секс, да и шутки любые — давно опостылели уже.
Милая, тебе бы превосходного! Тебе бы Борна. Такого, как он. У такого к шутке и хую прилагаются мышцы и бабло. И пусть к ним в придачу — птср Насрать на мелочи! Пф-ф, птср ты переживешь. С твоим-то опытом, с твоим-то птср!
Хотя, милая, может, я чего-то в тебе не угадываю — ты сложней, ты взрослее, в конце концов. Может, и я для тебя соломинка? Хотел бы я быть, Лиз. Милая, хотел бы я преодолеть паршивую опарышевость свою. Хотел бы я стать, хотел бы я быть твоим Тотошкой! Хотя бы Тотошкой! Но пока что я — всего лишь нализавшийся из копытца «братик», и до Тотошки, и уж тем более до образа пушистой красавы пчелы, которым я себя тешу, — как до луны мне.
«...чашу полную жизнь отмерила, выбирай, выбирай, у реки два берега...»
— Ну у тебя, чувак, и переходы!
Спать хочется, блять! как же хочется спать! Ночью смотрели Чужого. Финчер напряг и вверг. Полирнули жизнеутверждающим вторым. Спать хочется жутко, но решили поесть сперва. Верней — маме сделать сюрприз, забацать ей перед работой английский завтрак. И вот мы около супермаркета на Большой Морской, прорезающей Гороховую.
«Ты не верь слезам, всё вернётся...
...былью сладкий сон обернётся...»
Закуриваем. Спать хочется до дури. Но грёбаный ужас в том, что у меня зверская бессонница. И кто-то, кого я никак не могу разглядеть, но кто очевидно в ней существует, будто магнитом притягивает меня к себе. Загребает в объятия. Прижимает к себе и удерживает с такой силой, что я чувствую его пальцы под своими лопатками. А ещё тут как тут всегдашняя моя дикая эрекция. Ну какой нахуй сладкий сон?
Подростком и первокурсником я спасался мастурбацией. Дрочил оголтело, по многу часов. В общественных местах? — Да легко!! Мог выйти в туалет во время лекции или не вернуться после антракта на следующий акт в опере. Кабинку я, кстати, часто не запирал. Не то чтобы умышленно, но и не то чтобы напрочь без задней мысли. Да я мог представлять себя надрачивающим на порно ролик во время акта с девочкой! Мог сразу после близости с реальной — поспешить кончить на виртуальную. Было ещё что прямо на вечеринке, на танцполе дрочил. Но вокруг все были настолько уделанные, пофиг всем было. А я так феерично, а-ха, наяривал, так феерично проблескивал в свете стробоскопа.
Да что там стробоскопа свет! Уходивший из-под ног, растрескавшийся под ногами лёд! не тормознул меня, ублюдка.
Искал я не только смачной разрядки, но и вышибал так преследовавшие меня омерзительные картины, переключался так с непреходящих, мучительных, до физической рези, химер. Боже, как же я хотел, чтоб они от меня отъебались!
По началу, казалось, помогало, а потом... Потом всё это — и мука, и кайф — свалялось в омерзительный и до физической рези мучительный, поглотивший с концами ком, — и я уже не понимал: что с чего начинается.
Тогда пришла богиня, Соня, а с ней — героин. И я из опарыша превратился в пчелу. По началу казалось, что помогло, по началу казалось — магия. По началу казалось, что допёр наконец: так вот что значит — быть человеком, а не жалким бесталанным половым девиантом. Человеком или пчелой, а не опарышем. Вот что значит — оказаться в своей реальности.
— Лиз, милая, а знаешь... Знаешь, я подобрал наконец. Про пчелу в сиропе, не говорил же тебе про пчелу?
— Метель! — Радостно восклицаешь ты. На скулах твоих снова горит румянец.
О да, Метель восхитительна! Просто-таки инъекция восторга! Свиридов — это вам не Свиридова!
Спать хочется! Как же хочется уснуть и не проснуться. Исчезнуть. Чтобы Метель растворила, стёрла меня. Ну раствори, ну уничтожь меня, моя Метель!!
Но Метель, Метели Тень, не злая Чеховская, а игривая дружелюбная Лермонтовская, пушисто вихрится, укутывает и уносится ввысь, весело подмигивает нам со шпиля Адмиралтейства, мы наблюдаем красоты в створе. А засыпает... засыпает, наигравшись, наверное, где-то в Исаакиевском сквере, где в детстве, летом, в укрытии розовых кустов я с книжулей часами балдел на скамеечке.
Сейчас меня укрываешь ты. Баюкаешь, кормишь, развлекаешь. Вылизываешь, как щенка своего. Как щенка своего, ебёшь. Гонишь прочь муку. Мою. Свою?
«Я сняла наушники, слушала ветер, в открытые двери пустой маршрутки, ветер рассказ мне о страшном секрете, мол, нам остаются последние сутки...»
Продолжение следует...