Бакланский куш

— Нет, ну всё-таки, кто ты? Кто ты по национальности? Серб? Поляк?

— Не могу знать, ваше благородие.

— Болгарин? Румын? Припудренный?

— Да откуда я знаю?

— Может, волхв? Волох? Вахлак?

— Не вели казнить.

— Нет, нет, не вахлак... Волновах!

— Да не знаю я, век воли...

— Может, ахуел? Хуйло?

— Да бог с тобой, начальник, где ж такая нация?

— Ты удивишься, голубчик. — Лахновский снял со стола ноги в нагламуренных до порхающих зайчиков сапогах и прошёлся по кабинету: — таких как ты, ахуелов пруд пруди, знаешь ли. И с каждым днём все больше, почему-то. — Стал у окна, руки за спину, посвистывая, покачиваясь на носочках, задумчиво пробормотал: — Ах, у ели, ах, у ёлки... ахуели злые волки... Так, ладно. Не хочешь по-хорошему? Косоротов! Давай-ка сюда второго! Этого, как его... волноваха.

Лязгнула дверь и, цепляясь квадратом челюсти за косяк, громила-надзиратель без уважения втащил у кабинет второго. Коротко, без злобы ткнул напоследок по печени и усадил рядом с первым. Оба будущих каторжанина тихонько захныкали.

Матушка-природа братьями явно не гордилась. Это красноречиво давали понять мухи, утомлённые запахом и экстерьером подозреваемых, — они брезгливо кружили над ними, не находя малейшей возможности, чтобы присесть на них и нормально посрать. Мухам было, что называется — западло. Вид братьев сеял зерно сомнения в правильном развитии эволюции и наталкивал на чудовищное предположение — вот к чему приводит халатное отношение к абортивному материалу, на котором где-то за больничной баней, на кучках, случайно и без спроса выросли два вот таких уродливых гриба. Лахновский припал к бутону алой розы в петлице, жадно вдохнул, рассерженно выдернул из нагрудного кармана мундира благоухающий платок с игривым вензелем О. Б., зажал нос и открыл форточку.

— Чёрт знает что! — воскликнул он, — я потребую прибавку к жалованию! Так! Ты! — он ткнул пальцем во вновь поступившего, — рассказывай. Как вам пришла в головы идея украсть Джоконду.

— Давайте я, — поднял палец первый.

— Так, кто ты у нас? — Лахновский заглянул в досье, — эээ, братья Понижон и Обижон Жоситки. Так?

— Жоситкго, — робко поправил первый, — Понижон Жоситкго, вот так — «кгго», нежно грассируя... попробуйте немного в нос, «кгго», на французский манер.

— Ага, — кивнул Лахновский, — в нос. Да ты и правда чистокровный ахуел, без подмесу, я не ошибся. Косоротов, а ну-ка выпиши петросянчику немного сальца с прорезью, я гляжу, его разморило тут, в тепле. И да, попробуй немного в нос.

Костолом выступил из угла и с удовольствием произвёл Понижону энергичный массаж почек увесистым гутаперчивым вибратором. Ну и, пару раз съездил по пятаку. Понижон скукожился, сделал губы трубочкой, но смог выцедить из себя только сдавленно-печальное — «Ууууууууу...!».

— Итак, господа! — Лахновский хрустнул пальцами, — кстати, правда, ну кто вам дал такие имена? У вас вообще были родители? Они в курсе? Эй, Обижон, сюда смотри!

Обижон, тем временем, слегка отсутствовал. Сведя глаза к переносице, кончиком языка он играл с полупрозрачной зеленоватой субстанцией, выползающей из ноздри — гонял её влево-вправо, не определившись, съесть или подарить жизнь в свободном падении на грудь. Лахновский застонал, закрыл глаза и глубоко вдохнул, едва сдерживаясь, глотая подступивший ком тошноты. 

— Ссука...

— Да он немного того, хозяин, — со сломанным носом Понижон говорил уже с естественным французским прононсом, но с трудом, держась за бока, — скромничает на людях. Стесняется. И вообще, — он покрутил пальцем у виска — прицюцю... А с именами это долго объяснять, там не родители. Просто была там история на одном сайте...

Лахновский поднял глаза к потолку.

— Ты это видел? Господь, если берёшься снимать фильм, не доверяй кастинг коновалам. Вот как работать с этой массовкой? На одной импровизации драматурбо не вытянуть. Или ты хотел комедии? Фарсу? Смотри, временами сквозь меня прёт на свет возмущённый Басилашвили. Он опасается выпасть из амплуа. Того и гляди — сорвётся В КРИК! Рассказывай, Понижон.

— Ну, значится, дело было так. У нас с директором свои счёты. Вы ж про Джоконду знаете, да? Нет? Как, весь город знает. А это всё вон, Обижон придумал. Вы не смотрите, что он на рожу дурак, он хитрый падлюка. Из нас двоих он самый умный. И нам за это нихера вообще не перепало. Обидно, ваше сиятельство. Короче, он когда навоз убирал у Джоконды, нет-нет, да и присядет в уголке, мотню расстегнёт, достанет фоточку Греты Тумберг — у конферансье свистнул в тумбочке — и сидит, задумчивый такой, грустный. И рукой так, знаешь, как пыж у ружьё натрамбовывает. И так ото, как свободная минутка, так и сидит, трамбует. А Джоконда из-за спины у него наблюдал всё это дело, ушами хлопал, на ус мотал, сам-то не дурак — голова вон какая. И однажды, когда Обижон особо внимательно вглядывался в Грету, чует, как что-то тяжкое на плечо легло. Обернулся он — и усрался. Джоконда встал на дыбы, а между ног такая каркалыга корячится, шо не дай бог, он ему на спину — бац! А приправа там, вы сами понимаете, как у меня нога. У того ноги подкосились, в крик, я Джаконде на хуй ведро воды плеснул, Обижон тикать, ноги в руки. Короче, кино и цирк. И с тех пор, синьор, Джоконду как подменили. Мёдом не корми, дай Грету Тумберг. А как фоточку покажешь, так вылезает вот такенный писюнатор и давай он им себе пузо чесать. Ковёрные пидарасы просекли и сдали нас директору с потрохами. А директор такой, пришёл, постоял за ширмочкой, поглядел, как мы на обеде Джоконика Греткой драконим, да и выкатил нам меморандум. Показал нам, кто здесь понижон, кто оскорблён, а кто повышОн. Так и родился это номер. Так а вы что, не видели? Не ходили к нам в цирк? Знаменитый же. Из Москвы приезжают.

Лахновский с ненавистью разглядывал свои изнеженные вековым столбовым дворянством ногти, покусывая невидимые заусенцы.

— Знаешь, дружок... Всю свою жизнь я считал самым большим злом и проблемой человечества большевизм. Да, я старомоден. Но сегодня вот послушал тебя, и понял, что ошибался. На самом деле, проблем у человечества три. Это долбоебизм, даже не так — ебодолбанизм, некачественные противозачаточные лекарства и этот, как его...

— Искусственный интеллект?

— Точно! — вскричал Лахновский и тут же с пiдозрой зыркнул на Понижона — а ты не прост! Откуда взял?

— Да так, — замялся Понижон, — как-то на толчке оторвалось газетки чуть больше чем надо. А я не могу, виноват, какать, чтобы не курить и читать, хоть что, хоть фантики от конфет. Я так и уроки учил.

Лахновский устало сделал «рука-лицо»:

— Ну всё, хватит уже физиологии. В том-то и беда, что все вы оттуда родом, там учите уроки и там же проходите практику. Ладно, давай по сценарию. Что там дальше.

— Ну вот, грю, случись тут то ограбление в Лувре. Ну там про Джоконду ту, то-сё. Обижон увидел по радио, скумекал, и ко мне. Давай, говорит, надо что-то делать. Это наш шанс. Вишь, у тех не вышло, у нас выйдет. Да и есть одна делюга на примете. Прославимся, огребём баблеца. Бросим цирк, это гавно вечное, снимем офиссс. Он всё мечтает снять офис, гыгы, прикинь, товарищ.

— Товарищ?! — мгновенно взвился Лахновский, — кто тебе тут товарищ, скотина?! Косоротов!

— Ой, нет! Нет! Не товарищ ты мне, господин, не товаааариищ! — в ужасе завыл Понижон, схватился за почки и бухнулся в ноги следователю, — неееет! Ваше сиятельство! Ваше благородие! Граф! Княяяязь! ЦААААРЬ!

— Ладно, — Лахновский чуть ослабил собак, — какой я тебе царь. Не раболепствуй, Карпий.

— Шо?

— Говорю, продолжай дальше, гони гусей.

— Шо?

— Косоротов!

— Ай! Не не не! Ай нэ нэ! Та я гоню, гоню гусей! Не погуби, князь! — закричал Понижон и продолжил скороговоркой: — ну, короче, Обижон зашустрил. Помотался там, пробил, навёл каны. Ну а техника, говорю? Как ты такую громину спиздишь? Ничо, говорит, я всё продумал. И, короче, залез он ночью в костюмерную, подобрал там реквизит, парик с косичками по цвету, шмотьё как у неё...

— Подожди, а почему ты распинаешься? Почему молчит главный героин репризы?

— А он ахуел.

— Ах, да, да, да. Точно. Как я мог забыть. Продолжай.

— Короче, ну вы поняли, да? Выбрали мы ночку потемнее, Обижон нарядился в Грету Тумберг, повертел жопой перед Джокондой, а перед этим мы разобрали стену сзади, чтоб он мог пройти...

— Постой, любезный, — произнёс Лахновский медовым голосом, — уточни маленькую детальку: а куда вы деть-то собирались это? Вот всё ЭТО?! — Он изобразил руками огромный круг.

— Так а цыганам же, за речку. Они там табором уже полгода тусят.

— Цыгане?! — Лахновский гадливо скривился, будто в бланманже попался опарыш, и пошарил глазами по столу в поисках салфетки, чтобы стереть кАку с языка. — Ненавижу цыган.

— Та я тоже. Но бизнес, папаша, ничего личного, как грыца. И, как я понял, им наша комбинация была настолько в тютельку, что мама дорогая. У них же там кого только нет: и медведи, и обезьяны, и тигры, и даже БЕЛОГРИВЫЙ волк. Джоконда там был бы как вишенка на пипочке. Они уже даже заказали шатёр на Озоне. Сегодня получить должны. Короче, цирк хотят открыть.

— Ах, вот оно что... — следователь догадливо сощурился, — конкуренты. То-то я и смотрю, директор ваш в последнее время ходит, как говорят поляки «blady jak ściana». Ну, и?

— Ну и что, повертел он жопой перед Джокоником, тот всколыхнулся, двинулся и за Обижоном в проём. Так и пошли. Но. Вскоре, уже прям совсем скоро, что-то пошло чисто конкретно не так.

— Угу, — понимающе кивал Лахновский, пряча улыбку за скрещенными пальцами.

— Да вы и сами в курсе. Считай, тока вышли за порог, он нас обоих сгрёб в охапку и давай гнать-подгонять, то пинками, то хуем, то хоботом сюда, к вам в участок. И сдал с потрохами. И что на него нашло, ума не приложу.

— А я тебе объясню, дружок, — Лахновский устремил на него значительный взор, — банальный любовный треугольник. Грета Тумберг, твой брат и Джоконда. Всё вполне объяснимо — такая конфетка на кону, что ты — даже у слона на неё стоит как у коня, что уж говорить о твоём несчастном брате. Но. Не поделить бабу со слоном — это, скажу я тебе, такой арт хаус, что держите меня семеро, — тут он с тонкой улыбкой подмигнул куда-то в одну из камер. 

— Короче. — Лахновский поднялся, одёрнул мундир и придал лицу официоз. — Из всего вашего перформанса вытанцовывается довольно тяжкое преступленьице. Военное время, тяжелые дни — вы посягнули на страшное — оставить без потенциального корма маленькую армию. Мясной фураж. Это не шутки и тянет на высшую меру. Поэтому. Учитывая особый цинизм и тяжесть содеянного, злостный умысел и признаки покушения на террористический акт, властью, дарованной мне свыше, постановляю: — расстрелять!

Кабинет наполнил дружный вой в один голос, беспорядочные, раскатистые хлопки, пердёж, треск и без того мокрых штанов. Так порой, от плохих новостей проявляет себя желудочно-кишечная микрофлора. Косоротов подхватил оплывших братьев подмышки и поволок к выходу. Провожая их, уже у двери Лахновский сурово уточнил:

— Расстреляй их там как следует. — И тихонько промурлыкал понятливому надзирателю на ушко:

— Холостыми...