Мраморный лис

«Был у зайца дом большой,

 Крепкий, светлый, лубяной.

У лисы был домик тоже,

Он лисой из снега сложен»

 

(Виктор Шамонин-Версенев)

 

Очнулся я с кляпом во рту и привязанным к стулу. Помню, подумал тогда: а путы не так уж и крепки. Да-да, именно так и подумал.

Напротив меня за столом сидел крупный мужчина с… Погодите, сейчас подберу подходящий штампик — с хищным звериным оскалом на лице. Так, неплохо.

Мой похититель заметил, что я пришёл в себя, и обнажил ровный ряд пожелтевших от никотина зубов в зловещей ухмылке:

— Чёрный порох, также называемый дымным, — это простая химическая смесь селитры, серы и древесного угля в пропорции 75% — 10% и 15% соответственно. Обращает на себя внимание тот факт, что в эпоху династии Тан китайские алхимики, стремясь получить элексир бессмертия, почему-то создали порох. Как иронично, правда?

Я скосил глаза на кляп, демонстрируя готовность к открытому диалогу. Мужчина встал, взял нож с тонким лезвием и поднёс к моему лицу:

— Попробуешь закричать — выколю глаз. Понял?

Он вытащил вонючую затычку, и я, наконец, вздохнул полной грудью. Памятуя про нож, пришлось начать общение шёпотом:

— Чем это вы меня? Хлороформом?

Мужик утвердительно кивнул и, убедившись, что кричать я не намерен, снова сел за стол. Я же, с учётом расстояния между нами, перешёл с шёпота на обычный уровень громкости:

— Не знаю, стоит ли говорить, но последствия воздействия хлороформа на организм ребёнка весьма негативны. От угнетения дыхательной и нервной системы до головокружения и интенсивной рвоты. Плюс резкое снижение кровяного давления. Бывает даже…

— Пацан, ты идиот?

Я повращал головой по и против часовой стрелки, чтобы немного размять затёкшую шею:

— Простите, как я могу к вам обращаться?

Похититель задумался:

— Зови меня Виктором.

— Да как-то неудобно. — Искренне смутился я. — Вы всё-таки взрослый человек. Может, дядя Витя? Нет, если вы считаете, что родственная приставка «дядя» в последствии как-то усложнит процесс умерщвления меня как жертвы, то…

— Заткнись, дебил! Ты видишь, что я делаю?

Я, насколько смог, приподнялся. На столе лежали двухствольное ружье двенадцатого калибра, порох, гильзы, дробь и ровно нарезанные газеты.

— Судя по ингредиентам, и коль уж скоро вы упомянули порох, мне кажется, что вы собираете патроны. И вот это точно полнейший идиотизм?

— Это ещё почему? — Искренне поинтересовался Виктор.

— К чему неоправданные риски в таком ответственном деле, как убийство. Всё ведь к этому идёт? Не проще ли было купить готовые патроны?

— Да! — Вдруг бешено расхохотался мужик. — Я грохну тебя из ружья! Всажу два заряда дроби тебе в грудину, мелкий ублюдок!

Меня аж передёрнуло:

— Нет-нет! Вы категорически неопытный маньяк. Даже как-то совестно. Лучше бы вовсе молчали. Может, получилось бы жути нагнать. А так… Ну не вывозите вы такие этюды, дядь Вить. Нарочито картинно получается. Искренности нет, понимаете?

Виктор на минуту задумался:

— Правда? Мне казалось…

— Бросьте. — Невежливо перебил я маньяка. — Лишнее позёрство в таком деле неуместно. Вот не знаю к чему, но мне вдруг вспомнились поэтические строки Сергеяра Бежа, послушайте: Олег за всё берется смело, всё превращается в говно, а если за говно берётся, то просто тратит меньше сил.

— Перестань!

— Илья старается скорее уравновесить зло добром. Увидел парни бьют мальчишку — красиво рядом станцевал.

— Заткнись! Надо руки отрубать за такие стихи!

Я вздохнул:

— Точно. Мне Андрей Романович тоже самое говорил. Даже язык хотел вырвать.

— Какой ещё Андрей Романович? — Подозрительно прищурившись, поинтересовался Виктор.

— Чикатило, разумеется. Он меня два раза к себе заманивал. Леденцами.

— Леденцами?

— Ну да. Странный он, неуравновешенный. Нападал на меня, насиловать хотел. Вроде бы взрослый человек, а такие глубокие внутренние противоречия. Когда он стал при мне себя за писюн дёргать, я не выдержал и ушёл.

— В каком смысле ушёл?

— Ну срамота же, дядь Вить. Мне тогда лет семь было. Я потом две ночи спал плохо. Он меня и третий раз заманить хотел, плакал, даже умолял. Но я не пошёл. Проявил твёрдость. Нафиг мне его леденцы. Будь это монпансье — это одно дело. А у него обычные мятные. Нет, вот если бы конфеты Взлётные у него были, как раньше в самолётах давали. Вопросов нет. Но он всё мятные совал. И приторно сладкий Дюшес. Фу.

Было заметно, что Виктор был крайне раздражён упоминанием конкурента:

— Чикатило — щенок по сравнению со мной. Жалкий каннибал и слабак!

Мне даже обидно стало:

— Ну не скажите. Его весь мир знает.

Виктор всплеснул руками:

— Везение, малыш! Банальное везение! Без фантазийный, мало вариативный, неопрятный, инфантильный, но чертовски везучий психопат!

— А вот это неплохо сказано, дядь Вить. Нет, серьёзно. Мне нравится.

— Правда? — Вдруг очень мило улыбнулся маньяк. — Я, признаться, подумываю о мемуарах…

Я чуть не подпрыгнул:

— Огонь идея! Виктор, простите, как вас по отчеству?

— Сергеевич. — Немного застенчиво пробормотал дядька.

— Виктор Сергеевич. Это конгениально! Вы просто обязаны передать такой опыт будущим э…

— Серийным убийцам?

— Ну, я бы не стал так уж официальничать. Лучше психам или, скажем, монстрам. Их среди нашего подрастающего поколения пруд пруди. А идея шикарная. Более того, вам издаваться надо.

Виктор Сергеевич был явно тронут:

— Ты правда так думаешь, сынок?

— Конечно! — Совершенно искренне подтвердил я. — Будет чем в тюрьме заняться.

— В тюрьме? Да я как-то не собирался. В ближайших планах…

— Простите, что перебиваю, но тут вам придётся довериться мне всецело. Только тюрьма.

— Но…

— И не спорьте. Настоящий маньяк, а вы, я абсолютно убеждён, именно такой…

— Благодарю.

— Не стоит. Так вот. Настоящий маньяк всегда внутренне хочет быть пойманным. Это свербящее желание славы и искупления. Но не только.

— А что ещё? Ты просто как в воду смотришь. Всё ведь именно так, малыш.

— Понимаете, Виктор Сергеевич. Да что там, просто Виктор. Совершённое преступление в последствии вызывает глубокую депрессию. Так как сам маниакальный акт совершенно несопоставим с вашей базовой фантазией. Разве я не прав? Вы ведь не так всё себе представляли.

Мужчина энергично затряс головой:

— Точно! Точно, мой друг! Про стихи Сергеяра Бежа мне бы даже в голову не пришло. Думал просто застрелить или, может, топором…

У меня основательно затекли кисти рук:

— Вот видите, какое потрясение. Возможно, такие зверства вообще не ваша стезя. А тюрьма по вам просто плачет. Разумеется, в исключительно хорошем смысле. Всё равно поймают. Так чего упрямиться? Вы бы, Виктор, развязали меня. Ведь момент упущен, сами же понимаете.

— Конечно, конечно. — Обходительно захлопотал мужчина. — Господи, так неловко получилось. Ты, кажется, на головокружение жаловался. Всё этот хлороформ проклятый.

Я размял освобождённые руки:

— Не страшно, Вить. Хлороформ забавная штуковина. Я бы даже повторил. Но, думаю, частить не стоит. Может, чаю?

Виктор даже покраснел:

— Ой, извини, дружок, я что-то совсем замотался с этим маньячеством. Испанский стыд просто.

— Да перестань…

— Нет-нет, так неудобно. Я мигом. У меня сбор по матушкиному рецепту.

— Мята присутствует? А то у меня после леденцов Чикатилы отторжение просто.

Мужчина покачал головой:

— Вот ведь сволочь какая. Убил бы. Не человек, а паскуда какая-то. Сумасброд проклятый.

Я кивнул:

— И не говори.

Виктор вдруг спохватился:

— Так есть же «Гранатовый браслет» свежайший! А? Как тебе?

— А что там?

Виктор буквально сиял:

— Там два вида чая — чёрный и зелёный. Цедра албанского граната. Мне племянник из командировки привёз. Немного гибискуса и боярышника. Для нервов очень рекомендуют. Брусничка из соседнего леса. Сам собирал, да. Рябинки красной листочки. В них кислота сорбиновая. Для почек первое дело. И жасмин. Только не говори, что ты с сахаром пьёшь.

Мне стало даже возмутительно:

— Сахар в чае отрицаю категорически. Ведь напрочь вкус убивает! Просто преступление.

Виктор Сергеевич как-то неожиданно взгрустнул:

— Кстати о преступлении. Мне так стыдно, что я…

Выглядел он весьма жалко:

— Да ладно. Кто старое помянет, тому глаз вон.

Он ещё больше запереживал, и глянул на лежащий на столе нож:

— Я не собирался, разумеется. Так. Просто попугать хотел. Бес попутал, малыш. А тебя как зовут, дружище?

— Лис.

— Как это?

— А вот так, как у Экзюпери. У меня родители интеллектуалы. Был ещё вариант — назвать Рокамадуром.

— Как у Кортасара в «Классиках»? Это интересно.

Я был в полном восхищении:

— Вить, а ты полон сюрпризов!

Мужчина был очень смущён:

— Ой, скажешь тоже…

— Кто бы мог подумать, Виктор Сергеевич, что вы так правильно и качественно начитаны.

Он засмеялся:

— Я и Борхеса обожаю, и Касареса.

— А Хуан Рульфо?

— Я только «Равнину в огне» читал. Знаешь, как-то не зашло. Вполне вероятно, что такая стилистика…

— Нет-нет. — Перебил я Виктора. — Ты не с того начал просто. Рульфо бесподобен. Маркес однажды сказал: Не один раз перечитав его произведения, я наконец-то нашёл тот путь, который так долго искал, — и тогда смог продолжить работу над собственными книгами.

— Да что ты!

— Надо было с романа «Педро Парамо» начать. Его экранизировали даже. Одна из вершин испаноязычной литературы в принципе, Вить.

Погоди. — Виктор буквально замер с чайником в руках. — А тебе сколько лет, дружок? Ну ведь точно не больше одиннадцати. Хорошо, двенадцать. Какой Кортасар? Какой Рульфо?

— Мне сорок три, дядь Вить. Мы с тобой примерно одногодки. У меня достаточно редкое генетическое отклонение. Что-то типа синдрома Вильямса.

— Муковисцидоз или Мойа-Мойа?

Я отхлебнул чайку:

— Какая-то разновидность галактоземии. Но ты не перестаёшь меня удивлять.

Виктор поставил на стол розетку с пряниками:

— Угощайся, приятель. Я ведь медик по образованию. Поэтому и хлороформ имеется.

— Вот как? А что заканчивал, маньячело?

— Тюменский Государственный. Слушай, Лис, ты по поводу похищения не распространяйся, пожалуйста. Из меня маньяк, как из дрозда выхухоль. Я ведь вообще безобидный. Просто грибов абжабался до синих глаз, плюс на запой легло. Ещё и шишек дунул сверху киргизских. Вот белку и словил. Меня жена две недели назад бросила, я и уехал за город. Домик у меня в самой глуши. Думал перебухаю, отпустит. Я тебя сначала вообще за хоббита принял. А ты чё в лесу то делал?

— Так я ж Лис. Дом мой тут. Нора, так сказать.

— Ой, ладно, не гони. Я серьёзно.

— Так и я не шучу. Меня нет на самом деле. Я галлюцинация.

— Ну всё. Хорош прикалываться, мне и так пипец как муторно.

— А мне каково? Я на рыбалку приехал. Спокойно спал в палатке.

— В палатке? Бля, мне казалось, я в подземелье со сталактитами спускался.

— Да, я так и понял. Последнее, что я помню, это твой скрипучий голос: спи спокойно, Фродо. Я сам отнесу кольцо в Мордер. Я бы, наверное, обосрался от внезапности, но вовремя отключился.

— Блин, вот меня накрыло, братан. До сих пор подколбашивает. Так, значит, про Чикатило…

Я засмеялся:

— Бред, конечно, Вить. Ну какой в жопу Чикатило. Я с этими леденцами время тянул, как мог. Ждал, пока тебя попустит. Видно же, что ты убитый наглухо. Я даже на чае ещё сомневался, когда ты про гибискус и рябину мне вкручивал.

Виктор потупил взгляд:

— Прости, чувак. Накладка вышла. А тебя правда Лисом зовут? И тебе правда сорок три?

— А вот это правда. Лис Георгиевич Мраморный.

— Мраморный лис?

— Ага.

— Интересно, такие в природе бывают?

— Бывают. Это подвид рыжей лисицы, выведенный декоративно. С учётом моей болезни и имени детство у меня было, сам понимаешь, то ещё. Я теперь про лис всё знаю. Мраморные, например, отличаются врождённой хитростью. Умением логически петлять и переворачивать всё с ног на голову.

Взяв со стола нож Виктора, я повертел его в руке:

— Знаешь, а ведь насчёт Чикатило ты был абсолютно прав.

— В каком смысле?

— Инфантильный, неопрятный и банально везучий психопат.

Быстро перегнувшись через стол, я резким ударом вогнал нож в шею Виктора по самую рукоять.

— Он мудило и извращенец, Вить. Человек, испоганивший саму суть отъёма чей-то жизни. Понимаешь? Мутант. Накипь. Насекомое. Урод, надругавшийся над самим институтом смерти.

Виктор хрипел и пытался вытащить нож. Но силы уже оставляли этого человека.

— Не противься. Это бессмысленно, мой друг. В твоих глазах уже гаснет последнее биение жизни. Жаль. Мне искренне жаль, Витя, что ты так и не прочитал «Педро Парамо». Этот роман стоит того, чтобы быть прочитанным. Но теперь тебе придётся поверить мне на слово. Прощай, старина.

 

Поджигая его уединённую хибару, я точно знал, что ещё вернусь сюда. Меня повлечёт за собой безудержное чувство повторного переживания или, может быть, подсознательно желание быть пойманным и прославиться.

А может, потому что всё пошло не так. Совсем не так, как я планировал изначально.

 

«Она говорила, что мне не важен её внутренний мир, но я доказал обратное, когда вырезал её внутренности»

(Тед Банди)