Хуже зверя

Западная Сибирь

1965 г.

(на основе реальных событий, по рассказам свидетелей)

1. 

Сама-то Фрося Рытвикова не в Совиново жила, а чуть подальше, за озером.

Там прежде была маленькая деревня, но жители разъехались кто куда, избушки уволокли тракторами в целом виде или разобрали по бревнышку. Сейчас стояло в Заозерье лишь с десяток стареньких домов.

Фрося уезжать не хотела. Некуда уезжать. Родители тут рядышком, две могилки в одной оградке. Сыночек-первенец от заезжего строителя недалеко от них успокоился. Под присмотром прабабки лежит. Афанасьевна добрая была старушка. И вот как бросить такую родню, хоть от нее одни желтые фотокарточки сохранились.

Места здешние Фросе нравились — нигде таких больше не сыщешь. Лес хоть и редкий, а душу радует березовой пестротой да сосновой прохладой. Летом ягод полным-полно, а с августа начинаются грибы.

Шлепая по утрам в галошах на Совиновскую ферму, Фрося успевала вдоль мокрой тропы набрать корзинку белых груздей, а чуть дальше зайдешь, поджидают «красноголовики» и маслята.

Говорят с маслят надо сдергивать тонкую пленочку, очищать шляпку — это пусть городские изгаляются, вовеки заозерские бабы не занимались такой ерундой.

Еще можно на старую вырубку наведаться, там ветхие пни окружали гнезда опят, — Фрося каждый год мариновала их целыми бачками. Можно жить, можно. Лес, озеро и огород всегда крестьянина прокормит. А за мучкой да сахарком не в тягость сбегать в Совиновскую бакалею.

Только к сорока годам одинокой жизни стала Фрося чаще задумываться. Вроде не старая еще, а уже много бед позади. По первости засиделась в девках, рябенька немного была и тоща как жердь, пока захорошела да в тело вошла — бойкие подружки расхватали женихов.

Потом у Фроси случился короткий роман с одним гармонистом, — он в клубе на танцах играл и однажды взялся провожать робкую нескладную деваху.

Первую мужскую любовь Фрося узнала на охапке сена в родном огороде. Ночь выдалась тихая, звездная, через стенку в сараюшке возился матерый боров, дворняга соседская бесперечь лаяла. А гармонист был крепко женат. Ничего путного с ним и не вышло.

Через полдесятка лет бабье счастье снова поманило — на сей раз дохнуло морским воздухом, запахом неведомых магнолий. Про магнолии Фросе рассказывал Гурам, сам он был с юга, приехал в Совиново с бригадой смуглых большеносых мужчин строить школу.

Жизнь пошла интересней — приезжие мужчины одними жаркими взглядами умели ласкать. И вообще в начале шестидесятых стало сытно и весело в деревне. В клуб два-три раза в месяц привозили индийское кино, от которого весь зал плакал, а в местное сельпо яркие ткани.

Правда, Светка-коза прятала нарядный товар под прилавок и выдавала строго ограниченный метраж. Ничего, Фрося дождалась своей очереди и потом сшила себе свободное крепдешиновое платье. Было немного стыдно показывать растущий живот. А никто шибко не осудил. Даже языкатые кумушки жалели, когда мальчик родился с непомерно большой головой и умер на третий день.

Гурам уехал. Плакал, руки целовал, но уехал домой, к морю и кипарисам. С собой не позвал. Фрося горевала недолго. В работу ушла. На ферме Фросю ценили, потому как лопоухие бычки под ее присмотром быстро наедали бока, падеж отмечался ниже нормы.

Всю нерастраченную нежность Фрося отдавала колхозной живности — подолгу чесала скребком коровенок, из дома носила хлеб, чтобы с присказкой скормить мягкогубым доверчивым телятам.

Хотелось, конечно, Фросе заиметь в доме мужика. Так хотелось, что решила она еще раз попытать судьбу, ответив на короткое письмецо в газете, случайно попавшей на глаза в колхозной конторе.

В те годы частенько стали появляться в печатных изданиях открытые обращения одиноких граждан. Часть абонентов прямо указывали, что в данный момент находятся в местах лишения свободы, но осталось терпеть срок недолго, а после заточения мечтал человек приехать на жительство к доброй и скромной женщине любого достатка.

Сложилось так, что именно заметка одного из сидельцев зацепила простую Фросину душу, как рыболовный крючок мелкого гольяна. Поначалу Фрося отвечала сдержанно, с опаской, хотела просто терпения незнакомому страдальцу пожелать, но вскоре получила длинное проникновенное письмо-исповедь на пяти страницах.

Написанное четким, каллиграфическим почерком без единой ошибки оно произвело на телятницу самое благостное впечатление. При том, что читать его без слез было невозможно, глубины невзгод человеческих открывались во всем неприглядном ужасе, но пробивался к свету тонкий росточек надежды на лучшую жизнь — честную, семейную и трудовую.

А для свершения этой надежды требовалась Борису (так назвался абонент) порядочная русская баба, то есть в письме было конечно, сказано — женщина, про бабу — это уже Фрося на свой лад поняла. Но это мелочи все, а важно то, что за этим письмом последовала долгая обстоятельная переписка и продолжалась она всю осень, зиму и весну, а летом Фрося уже ждала Бориса к себе в Заозерье для личного знакомства.

Фрося не знала, конечно, что письма, над которыми под завывание метели и волчий вой она слезы лила, писал вовсе не сам Борис Ивкин, а по его поручению грамотный и ответственный жиган Костик.

И даже Костику ничего не пришлось сочинять, потому что с давних пор на зоне по рукам ходили целые амбарные тетради с готовыми текстами на любой женский характер: для городской фифы, для деревенской клуши, для разведенки-брошенки, для соломенной вдовы или «перезрелки».

— К каждой крале подход особый нужон! — похабно хихикал Костик, сверкая передней золотой фиксой. — К кому на тройке, к кому на тракторе надо подкатить, а к которой даме только на «Волге» и сунешься. Мы высоко не замахиваемся — люди не гордые, нам и колхозная овца сгодится.

И то правда... Краса и гордость советского «Автопрома» простой телятнице даже в сладком сне не снилась, — гораздо более чем хорошая машина Фросе мужик был нужен. Чтобы не пьющий, не ленивый, не гуляка, руки не шибко распускал, по крайней мере, при соседях не позорил.

А если повезет, чтобы дело свое мужеское еще умел маленько творить, Фрося же не старуха, даром что разменяла четвертый десяток лет.

И вот настал день, когда у Бориса Ивкина вышел срок заключения. С одним чемоданчиком приехал он в Заозерную по адресу, на который почти год присылал теплые письма.

Фрося загодя побелила в своей избушке, покрасила наличники и забор, запасла консервов и мучки — с волнением ждала гостя, сама прибралась, принарядилась.

 

2. 

Внешне Борис ей понравился.

Представительный, плечистый, высокого роста, хоть и сутулый немного. Стрижка короткая, на макушке волосы уже начали редеть, тяжелый проницательный взгляд из-под набрякших век — не каждый выдержит, нос длинный, приплюснутый, был перебит и сросся неровно.

«Намаялся человек в неволе», — жалела Фрося, крупными ломтями нарезая картофельный пирог.

Борис ел медленно, пригнувшись к столу, по — волчьи осматривал скромное убранство дома, где рассчитывал отдохнуть и набраться жирку.

Мало времени он провел на свободе, с восемнадцати до сорока трех лет мыкался по колониям. Наивная Фрося даже не знала, что статьи у него были страшные. Надругательство и убийство. Рецидивист. Ни родных ни дома. В облезлом рыжем чемодане только смена белья и пачка дешевых сигарет.

Пришлось Фросе на свою зарплату покупать ему рубашку. В ней Борис Ивкин пошел к председателю Совиновского колхоза «Свет коммунизма» устраиваться на работу. Из всех мужских профессий немножко знал шоферское ремесло.

Председатель Казанцев изучил документы Ивкина и решил, что надо дать человеку шанс исправиться, встать на прямую дорогу. Некоторую роль сыграли также рекомендации Фроси. Ее в Совиново уважали за добросовестный труд на ферме и жалели за неудавшуюся бабью долю. Может, хоть сейчас сладится крепкая советская семья.

Опять же, на носу уборка зерновых, водители нужны позарез. Ивкина посадили на старенький ЗИЛ — 555, приняли в колхозную бригаду. И хотя дружбы с мужиками у него не сложилось — угрюм, молчалив, себе на уме, — сперва работал он исправно, пьяным замечен не был, машину сам подремонтировал и держал в чистоте.

Казанцев оставался доволен новым шофером. И Фрося начала привыкать к сожителю. Одно ее огорчало, не случалось у нее с Борисом душевных бесед, которые так привлекали по письмам. Словно всю теплоту и нежность оставил он за колючей проволокой, а к ней приехал с холодным сердцем и звериными ухватками.

Скоро Фрося поняла, что к огородным делам ее долгожданный гость склонности не имел, равнодушно относился и к домашней скотине, словом, помощи на подворье никакой не оказывал. И саму Фросю будто терпел ради удобства — накормить, обстирать, удовлетворить мужские потребности.

Бориса интересовала только техника, за ЗИЛ-ом своим он ухаживал старательно, а все живое только раздражало и наводило скуку. Или того хуже — вызывало тупую, беспощадную злость.

 

(окончание в следующем выпуске)