Серый человек. Продолжение

Вот дошла очередь и до Михалыча. Михалыч такой же убеждённый холостяк, как и я. Мы знаем друг друга с самого детства. Михалыч — мой сосед. Уже больше тридцати лет мы живём в одном дворе и видимся практически каждый день. Михалыч занимается ремонтом электроприборов. Он ремонтирует на дому, поэтому его квартира больше похожа на мастерскую. Люди говорят, что у него золотые руки. Я это и без них знаю.
В свободное от работы время Михалыч читает. У него огромная библиотека. Он скупает книги везде, где только может, в магазинах, на книжных рынках, с рук. Ему интересно всё. И классика, и фантастика, и детективы, и любовные романы, и научная литература.
У него есть ещё одно хобби. Он хочет изобрести антигравитационный двигатель и сконструировать летательный аппарат для межгалактических перелётов. Он уверен, что у него это получится и очень злится, когда мы посмеиваемся над ним. Кто знает, а, может, ему и в самом деле когда-нибудь удастся изобрести что-нибудь такое сверх гениальное.
— Посмотрим, что вы тогда скажете, — обиженно грозит он нам указательным пальцем и, шурша сеном, под дружный хохот отворачивается от нас и делает вид, что засыпает.
Но он не думает спать. Через какое-то время он снова присоединяется к разговору. И, в конце концов, снова начинает рассказывать о далёких галлактиках и внеземных цивилизациях. Его монотонный голос постепенно убаюкивает и мы засыпаем. Один лишь Колька не спит. Он внимательно, с интересом слушает россказни Михалыча.
— И что дальше? — переспрашивает Колька.
— На чём я остановился? — заложив за голову руки, пожёвывая ароматную травинку, говорит Михалыч.
— Ты рассказывал, что у каждого есть свой серый человек, — напоминает ему Колька.
— Ну, да, у каждого, — вспоминает Михалыч. — И у тебя, и у меня, и даже у Севы. — При этом он толкает Севу в бок и тот просыпается.
— Чего тебе? — спросонья спрашивает Сева и снова засыпает.
Михалыч сдерживает улыбку.
— А где же он этот серый человек? — допытывается Колька.
-Где? Этого не знает никто, — выдержав небольшую паузу, Михалыч продолжает.- Наверное, ходит где-нибудь по белу свету и ищет тебя.
— А если найдёт?
— Если найдёт, значит скоро помрёшь, — еле сдерживает улыбку Михалыч.
— А если не найдёт?
— Значит, помрёшь в срок, как положено, — Михалыч больше не может себя сдерживать и отворачивается.- Ладно, давай спать, уже поздно.- Говорит Михалыч напоследок и тут же засыпает.
Колька ещё долго не может уснуть. Он лежит и думает о своей жизни, о жене, о дочке, о родителях, о несбывшихся мечтах, о том, что рано или поздно наступит конец и всё исчезнет. Ему становится грустно. Только под утро, уткнувшись лицом в сено, он засыпает.
В последний день, сходив на утреннюю рыбалку, мы собираем вещи, прощаемся с тётей Верой и рейсовым автобусом уезжаем в город. С автовокзала мы разъезжаемся по домам.
Дома меня встречает мама. Мы ужинаем, и я ухожу к себе в комнату. Ничего не хочется делать и вообще ничего не хочется. После сельской природы всё кажется серым и тусклым. Я ложусь на кровать, включаю телевизор, и до поздней ночи без особого интереса щёлкаю каналы.
Так пройдёт целая неделя. А через неделю я засяду за рукопись и приступлю к работе. Нужно будет зайти к Михалычу, узнать, как он там поживает.
Постепенно жизнь войдёт в колею и потечёт по привычному руслу.
Я с головой ухожу в работу и к началу осени заканчиваю начатую ещё до поездки на Сейм повесть. Перечитываю её в последний раз, делаю последние исправления и отдаю маме. Мама — мой самый благодарный читатель. Все свои книги я посвящаю ей. Она достойна большей награды. Но пока всё самое ценное, что у меня есть — это мои написанные и ненаписанные книги.
После мамы я отношу повесть Михалычу. Обладая безукоризненным литературным вкусом (за что я его очень ценю), он до деспотичности беспощаден к моим произведениям. Не оставив камня на камне, он возвращает мне рукопись с правками и замечаниями.
После Михалыча я отношу повесть в «Неву». Её принимают и ставят в очередь на публикацию.
Теперь можно вернуться к остальным незаконченным рукописям. Что я и делаю. Я снова с головой ухожу в работу, и монотонный приятный ритм захлёстывает меня.
Из приятного состояния меня вырывает Колька. Он звонит ко мне и назначает встречу на углу Садовой и Ильинской у Оперного театра.
Я прихожу в назначенное время. Колька меня встречает с нескрываемым раздражением.
— Сколько можно ждать? — у него болезненный вид, он бледен.
Я пытаюсь что-то ответить, но он меня перебивает:
— Пойдём, — говорит он мне сухо.
Мы переходим через Ильинскую, сворачиваем в какую-то подворотню и проходим ещё метров триста, углубляясь в незнакомые дворы. Наконец, Колька останавливается и долго осматривается по сторонам. Раздражение и злоба сменяются страхом. Я с интересом наблюдаю за Колькой и ничего не понимаю. Мы молчим.
Спустя некоторое время Колька прерывает молчание:
— Знаешь, а он меня нашёл, — загадочно произносит Колька.
— Кто тебя нашёл? — ничего не понимаю я.
— Серый человек.
— Какой ещё серый человек?
— Помнишь, Михалыч как-то рассказывал, — начинает объяснять мне Колька.
— Михалыч? — переспрашиваю я. — Всё, что Михалыч рассказывает, бред и выдумки. Не верь ни одному его слову.
— Ты, кажется, ничего не понимаешь, — Колька снова начинает злиться. — Он меня нашёл.
— Кто тебя нашёл? — теперь начинаю злиться я.
— Серый человек, — невозмутимо повторяет Колька.
— Какой ещё серый человек? — я чувствую, как начинаю вскипать. — Я же тебе сказал, всё, что рассказывает Михалыч, бред и выдумки.
— Не бред это и не выдумки. Мы с ним встретились.
— И где же вы встретились? — перехожу я на повышенные тона.
— Возле Дворцового парка, когда я с работы возвращался домой. Он сам подошёл ко мне и поздоровался. А я ведь сразу ничего не понял и тоже поздоровался. И только потом до меня дошло, что это серый человек. Представляешь?
— Ну, и что дальше?
— Я удрал от него, — нервно хихикает Колька.
— Ну и молодец, и забудь о нём, и больше не думай.
— Он снова меня нашёл. Выследил гад. Домой ко мне припёрся.
— Домой?
— Да, домой. Сказал, чтобы я готовился, что через месяц меня заберёт.
— А ты случайно не сбрендил? — я с силой тыкаю его в лоб указательным пальцем.
— Сам ты сбрендил, — отмахивается Колька. — Я так и думал, что ты мне не поверишь.
— А ты поверил бы?
— Не знаю, — говорит Колька.
— Вот и я не знаю.
— Что мне делать? Мне страшно.
— К психиатру обратись, — говорю я напоследок и ухожу.
Я возвращаюсь домой по Пушкинскому бульвару. Срывается дождь. Я промокаю до ниточки, и на следующий день у меня поднимается температура. Меня кладут в больницу с воспалением лёгких. Две недели я валяюсь в больнице и ещё две недели сижу дома. Начинаю работать над новым романом. Хочу написать книгу о большой любви, которой мне так не хватает. Хоть я и считаю себя убеждённым холостяком и даже посмеиваюсь над женатиками, но в глубине души я всё же завидую им и с годами всё острее ощущаю в себе желание быть отцом и мужем, любить и быть любимым. О Кольке я больше не вспоминаю, словно ничего и не было.
В сочельник звонит Антон.
— Колька в больнице, — гробовым голосом говорит он в трубку. — Сердечный приступ.
Я молчу.
— Алло, ты меня слышишь? — переспрашивает Антон.
— Слышу, слышу, — отвечаю я Антону.
— Колька лежит в больнице Пирогова. Я всех уже обзвонил. Собирайся и подъезжай. Встречаемся там.
Я одеваюсь и выхожу на улицу. На дворе зима. Морозный воздух пощипывает нос, слегка обжигает лицо и ноздри. Выпавший ночью снег ещё не везде утоптан, похрустывает под ногами. Я сворачиваю на Некрасовскую аллею. Земля вдруг выскальзывает из-под ног. Невидимая сила швыряет меня в сторону. Я слышу пронзительный крик и падаю на спину. От сильной боли у меня темнеет в глазах. Я с трудом встаю и отряхиваюсь. Рядом на снегу лежит девушка. Она пытается подняться. Её милое личико искажено злобной гримасой. Я смотрю на неё в недоумении.
— Чего уставился, алкаш, — превозмогая боль, злобно взвизгивает она. — С утра уже налакался. Под ноги смотреть надо.
Я бормочу извинения и пытаюсь помочь ей подняться.
— Не прикасайся ко мне своими грязными лапами, — снова взвизгивает девушка.
Она вскакивает на ноги, делает два шага и снова падает на лёд. По её щекам текут слёзы, она хватается за ногу и плачет.
— Разрешите взглянуть, — обращаюсь я к ней и ощупываю её ногу.
Нога, словно губка, прямо на глазах распухает до невероятных размеров.
— Лапы убери, алкаш, — в истерике взвизгивает девушка.
— Извиняюсь, но я не алкаш,- объясняю я девушке. — И сегодня ещё не пил ни капли. И вообще я пью только по праздникам. А у вас мне кажется перелом и вам нужно в травматологию. Давайте я помогу вам встать и отвезу вас в больницу.
Мои слова, как успокоительное, благотворно действуют на девушку. Она затихает и, опёршись о мою руку, встаёт. Я вызываю такси и мы едем в травматологию. Там ей накладывают на ногу гипс. Из травматологии я отвожу её на такси домой.
— Как вас зовут? — спрашивает она меня в такси.
Я представляюсь ей.
— А меня зовут Леной, — представляется она мне.
Оказывается, мы соседи. Лена живёт в нескольких кварталах от меня. Я помогаю ей подняться на этаж, она нажимает кнопку звонка, открывается дверь, появляется её мама.
— Что случилось, Леночка? — мама в недоумении смотрит на гипс.
— Потом расскажу,- говорит Лена, ей плохо, она хочет прилечь.
Я передаю Лену маме.
— Вы не зайдёте на чай? — Лена вопросительно смотрит мне в глаза.
Я вижу, что ей сейчас не до гостей, поэтому я отклоняю её предложение.
— Я лучше завтра зайду вас проведать, — говорю я Лене. — Если, конечно же, вы не возражаете.
Мы прощаемся, и я ухожу. Я сажусь в такси и еду в больницу Пирогова. Я сильно опаздываю. Все уже в сборе.
— А вот и пропажа, мы уже в розыск думали подавать, — пытается хохмить Михалыч.
Мы одеваем белые халаты, бахилы и заходим к Кольке в палату. Рядом с Колькой сидит его жена. Колька лежит под капельницей и глупо таращится на нас. Антон отдаёт жене пакет с фруктами, мы перекидываемся с ней несколькими словами и уходим.
Вечереет. Идёт снег. Загораются фонари. На несколько минут мы останавливаемся в больничном дворе, чтобы поболтать о том, о сём, но разговор не клеится. Мы расходимся.
Михалыч предлагает пройтись, и мы неспеша идём домой по Адмиралтейскому проспекту. Мы молчим. Я иду и думаю о Кольке, о том, что случилось, о Михалыче и начинаю вскипать. Не в силах себя сдерживать я хватаю Михалыча за грудки.
— Говори, гад, что ты там понарассказывал Кольке? — взрываюсь я.
— Ничего я ему не рассказывал, — не на шутку пугается Михалыч.
— А серый человек? Что это ещё за бред?
— Не знаю никакого серого человека, отпусти меня.
— Вспоминай, гад, а то задушу.
Я с остервенением начинаю трясти Михалыча.
— Отпусти, отпусти, Я вспомнил.
Михалыч бледен и дрожит, как осиновый лист. Я бросаю его и он, словно мешок, падает на снег. Он тяжело дышит и смотрит на меня снизу вверх.
— Ну, было дело, — отдышавшись, говорит Михалыч. — Рассказал я ему как-то один анекдот, который сам же и придумал.
— Хороший анекдот.
— Ты меня чуть не задушил, — потирая шею, с обидой говорит Михалыч.
— Может быть, и надо было тебя придушить, чтобы ерунду не молол понапрасну.
У меня больше нет желания разговаривать с Михалычем, я молча разворачиваюсь и ухожу. Я тороплюсь домой. Дома меня ждёт мама и мой роман. Я хочу сегодня ещё немного поработать. А завтра я пойду в гости к Лене.