Бойгель ненавидел пророчества

Бойгель ненавидел пророчества. Когда он был мальчиком, ему говорили, что он родился в счастливой семье и, повзрослев, станет гордостью своих родителей. Ничего не вышло, никто им не гордился, хотя он очень старался стать успешным сначала в гимназии, потом в коммерческом училище, затем в рисовальной школе и напоследок в магазине готового платья, где конструировал выкройки одежды. 

Его отец был выдающимся фотографом, талантливым скрупулезным фанатиком, носившим мягкую черную шапочку и в конце жизни изобретший способ фотографирования крохотных снежинок. Его бесценные снимки снежной крупы, изморози и инея вызвали огромный интерес и были отмечены золотой медалью на выставке в Париже.

Отец настаивал, чтобы его единственный сын стал компаньоном, предрекая ему успешное расширение семейного дела. Бойгелю пришлось согласиться. Но пророчества опять не сбылись, и с кончиной талантливого отца его непутевый сын окончательно забросил осточертевшие фотографические опыты. Зато увлекся производством деликатных «сarte de visite» с изображениями работниц заведений для мужчин.

Бойгель не жадничал на оборудовании и установил в ателье французскую четырехлинзовую камеру Диздери, профессиональный свет лондонской компании «В. Ватсон и сын». Кроме того, он взял за правило щедро оплачивать сверхурочные приглашенных дам и премировать модели, пользующиеся особой популярностью.

Он не скупился на дорогие платья и лучшее шелковое белье для своих милых petite petasses, быстро увеличивая горячий интерес публики и оборотный капитал предприятия. Но как бы не преуспевал Бойгель в делах, никакой радости от своих занятий он не испытывал, он не стал большим художником и не оправдал возложенных надежд. Обычный ремесленник, радующийся звонкой монете, а не славе непревзойденного мастера. Рабочий муравей, раздавят, и никто не заметит.

Бойгель растолстел, начал крепко прикладываться и продолжительно хандрил, расковыривая желание распродать к чертям собачьим все эти хромированные железяки, сверкавшие отраженным светом линзы, лампы, экраны, тумбы, лабораторию с кучей реактивов, запасы фотографических пластин. А если покупателей быстро не найдется, то просто спалить папашино ателье и стать обычным сводником, прекрасно знающим всех премилых городских девиц и избалованных состоятельных мужчин, желавших весело провести время.

Однажды он уже пытался сжечь ателье и затащил внутрь полную четверть медицинского спирта, но не удержался, свински напился и окончательно махнул на себя рукой. Пропади они пропадом все эти дурацкие пророчества из прошлого!

Шел обычный нелучший день его жизни. В лютом похмелье Бойгелю пришлось фотографировать большую и шумную дворянскую семью. Всех этих статных богатых людей с кучей орденов и крестов на зеленых мундирах. Их жен и сестер в темно-синих атласных платьях, украшенных брошками и крупными пуговицами с гербами. Их детей в начищенных до блеска ботинках и с фарфоровыми выражениями лиц, придающими облику ангельскую серьезность. По завершении сеанса утомленное дворянское семейство осталось благосклонным и оставило на инкрустированном столике с изящным медным пояском в углу ателье щедрый гонорар.

Проводив гостей, Бойгель распечатал косушку водки из ренскового погреба и пил, не отрывая взгляда от крюка, вбитого в потолок. На этот крюк он вешал брезентовые театральные задники для жанровой фотографии.

— А что? — подумал Бойгель. — Коли взбредёт мне мысль повеситься, то лучшего места и не найти, крюк крепкий. К тому же денег на похороны дворяне мне щедро отвалили. Со скрипичной музыкой и лакированным катафалком. А веревку из задника выдерну, метра два с лихвой хватит.

— Простите, — окликнул Бойгеля неуверенный голос, — могу я к вам обратиться?

— Ателье закрыто, — буркнул Бойгель, не отрывая глаз от крюка. — Завтра приходите.

— Простите за настойчивость, но мне нужно срочно, правда.

— Срочно — не срочно, какая разница? Повторяю, ателье закрыто! — раздраженный Бойгель наконец-таки обернулся.

Перед ним стоял молодой человек в простой партикулярной паре, изношенных, но натертых ваксой ботинках, потрепанной шляпе.

— Завтра я не смогу, — сказал молодой человек. — У меня дуэль.

— Ну, значит, приходите после дуэли, — Бойгель отвернулся к крюку и попробовал вытянуть веревку из задника.

— Но дело в том, что портрет мне нужен раньше дуэли, — сказал молодой человек, — портрет в полный рост.

— Как скажете, — Бойгель сорвал упиравшийся задник и швырнул на пол, — можно в полный рост, можно на лошади, можно в рыцарских латах. Латы у меня есть, размер ваш.

- Нет, мне просто как есть, в полный рост, — смутился молодой человек, — я заплачу за срочность.

Бойгель оглядел молодого человека.

— Что-то вы совсем не похожи на дуэлянта. Семья у вас есть?

— Да, я счастливый человек, на днях моя жена разрешилась мальчиком, — радостно отозвался молодой человек. — Теперь у меня есть сын.

— Поздравляю, — сказал Бойгель, раскуривая душистую асмоловскую папироску с золотым ободком, — милости прошу, приходите ко мне всей семьей.

— Теперь это невозможно, — снова поник молодой человек, — я не вернусь с дуэли.

— Капитулируете? — Бойгель посмотрел на крюк. — Зачем же согласились драться?

- Потому что я зачинщик этой дуэли, — отозвался молодой человек, сверкнув взглядом, — вызвал негодяя, опорочившего мою кроткую жену и невинного ребенка.

— Боже правый, — Бойгель закатил глаза к потолку, невольно скашиваясь на долбанный крюк, — и кто этот негодяй?

— Офицер пулеметной роты, — неохотно сказал молодой человек. — В городе стоял кавалерийский полк, и этот мерзавец квартировался у родной сестры. Вчера она устроила семейное домашнее чаепитие и послала за мной. Мы дружили с ней прежде. Я пришел. Потом заявился её брат уже пьяный и с бутылкой коньяка в руках. Я пить с ним не стал. Он вдруг разъярился, схватил меня за лацканы и выкрикнул, что он и есть настоящий отец новорождённого, потому что моя жена — его давняя любовница. Я ужасно закричал и дал ему пощечину. Слова про дуэль сорвались просто сгоряча. А он, наоборот, дуэли обрадовался, успокоился, чаю попросил.

— Вы жене про дуэль говорили? — спросил Бойгель.

— Не смог, — сказал молодой человек, — она так счастлива после минувших родов. Меня убьют, и я не буду видеть её слёз. Так лучше.

— Да вы просто сумасшедший, — вскрикнул Бойгель, — откажитесь от дуэли, скройтесь на время, пока о ней забудут, тем более что свидетелей у вас не было.

— А его сестра? — сказал молодой человек. — Уж она постарается на публике сделать из меня отъявленного рогоносца.

— Но вы сказали, что дружили с ней, — напомнил Бойгель.

— И даже ухаживал, — сказал молодой человек, — мы читали книги, танцевали, целовались украдкой, но наша помолвка расстроилась. Я встретил другую.

— Понятно, — Бойгель налил рюмку водки, — выпить хотите?

— Нет, спасибо, — кротко улыбнулся молодой человек, — у меня и без того руки дрожат.

— Получается, что братец с сестрицей сговорились вам отомстить? — спросил Бойгель. — И подло оклеветали вашу жену и ребенка?

— Да, они прокляли меня, когда я женился на другой, — сказал молодой человек, — а рождение ребенка буквально подтолкнуло их к мести, они не могли видеть мою счастливую рожу. Так они мне и сказали.

— Вот что, — Бойгель выпил водки, — коли затеяли эту дуэль, то не падайте сразу духом и попробуйте застрелить этого сукиного сына, а вдруг попадёте?

— Я никогда в жизни не стрелял, — сказал молодой человек, — пистолеты принесет он. И зарядит их тоже он. И покажет, куда целиться и как нажимать.

— Все равно стреляйте, как сможете, — Бойгель долил водки, — не торчите у него рябчиком под дулом.

— Увы, я не могу стрелять в человека, — сказал молодой человек, — даже подумать этого не могу.

— Тогда подумайте о своей жене и ребёнке, — «о своей вдове» хотел сказать Бойгель, но смягчил, — на что они будут жить?

— Моя жена прекрасно шьет, — сказал молодой человек. — Этим можно кормиться.

Возникла пауза.

— Чем не театр, — подумал Бойгель, — вот она драма, вот мизансцена, вот герой, вот декорации и выставленный свет. Даже единственный зритель есть, только аплодисментов не будет.

— Я оставлю вам адрес и деньги на курьера, — добавил молодой человек, — пожалуйста, отправьте мой портрет жене и сыну, будьте так добры.

У Бойгеля вдруг перехватило горло. «Ну вот, напился», — он отвернулся и смахнул слезы. Налил водки, выпил, потом еще. И придал лицу выражение деловитости, а голосу нотки решительности.

— Для портрета вам нужно переодеться, — сказал Бойгель. — В вас нет главного для такого портрета, в вас нет торжественности, а она непременно должна быть. И потом, дорогой мой, где вы взяли эту дурацкую шляпу?

— Шляпу? — молодой человек сконфуженно поправил головной убор. — Я купил ее в Германии. Мне сказали, что она из хорошего фетра.

— Ну, если вам сказали, тогда другое дело, — дружески подмигнул Бойгель, — но шляпу лучше поменять на котелок.

Бойгель заглянул в свою забитую до верха костюмерную и выволок оттуда целый ворох одежды.

— Яловые сапоги, темный полуфренч, крахмальный съемный воротничок, галстук и стек, — перечислил Бойгель. — Надевайте.

— Зачем это? — удивился молодой человек. — Мне хотелось бы в своём.

— Сын должен видеть своего отца франтоватым мужчиной, — сказал Бойгель. — Ему нужны правильные примеры.

Молодой человек посмотрел в зеркало. Его мучили сомнения.

— Не жеманьтесь, — сказал Бойгель, — я буду снимать вас только в этой одежде. Или не буду снимать вообще. Кстати, за свою работу я ничего с вас не возьму. Имейте это в виду.

— Нет, исключения мне не нужны, — решительно возразил молодой человек. — Я самый обычный посетитель, без преференций, мы видимся в первый и последний раз.

Молодой человек умолк, уловив щемящую ноту в словах «последний раз».

— Присядьте, — сказал Бойгель, — я уже никуда не тороплюсь. Отдохнете, и начнем.

— Не беспокойтесь, я владею собой, — молодой человек потянулся к лежавшей на полу одежде.

— И в этом виде идите на дуэль, — сказал Бойгель. — Плохого я вам не посоветую.

— Это очень дорогие вещи, — молодой человек неумело повертел стеком, — мне не хватит на них денег.

— Это не вещи, дорогой мой, — сказал Бойгель, — это реквизит. Их можно не жалеть. И даже продырявить пулей. Вот тут — в районе груди. Или вот тут — в районе живота. А можно прострелить ноги. Тогда и сапоги вам будут не нужны. Ноги отнимут выше колен, и вы будете ползать вокруг кроватки своего сына в обмотках.

— Вы сошли с ума? — дрогнул голос молодого человека.

— Я-то в порядке, — сказал Бойгель, — я не собираюсь на смерть, как вы. Что вас не устраивает в моих словах?

— Мы обязаны сохранять приличие, — молодой человек отшвырнул стек, — как бы там ни было.

Бойгель поднял стек и сжал в холодных пальцах молодого человека.

- Просто я сделал еще одну попытку вас спасти, — сказал Бойгель, — не сердитесь. Так, давайте о деле. Я поставлю в кадр чучело спаниеля, дети любят животных, и вашему сыну пёсик понравится.

Бойгель выволок из соседней комнаты чучело собаки и немного постучал по нему ладонью, выбивая пыль.

— Можете погладить, — сказал Бойгель, — у него чудесная шелковистая шерсть.

— И правда шелковистая, — молодой человек доверчиво прикоснулся к чучелу.

— Я его сам сделал, — сказал Бойгель. — Этот пес прожил в нашем доме пятнадцать лет. Теперь живет на фотографиях. Ну что, готовы?

Молодой человек кивнул и замер.

Таким он и вышел на фотографии. В котелке, в полуфренче, со стеком и спаниелем.

Когда нападает очередная осенняя хандра и снова не хочется жить, Бойгель собирает корзину со снедью и игрушками и отправляется навещать семью молодого человека.

А вернувшись в ателье, сутками напролет совершенствует старую отцовскую камеру, чтобы зимой снимать ею крохотные снежинки, красота которых сродни красоте молодого человека, недолгой, негромкой и ослепительно чистой.