Мистерия. Увертюра
Кто ты, звучанием белым воспетая?
Кто ты, молчанием неба одетая?
(А. Скрябин)
Пёстрые цыганские юбки осени обтрепались и волочились по грязи, на подоле становилось всё больше бурых пятен.
Борис каждое утро выглядывал в окно, надеясь увидеть белый свет, следы на дорожке, ожидая прихода мягкой обволакивающей тишины, какая всегда сопровождает настоящую зиму.
За окном висело серое ничто.
Всегда стремившийся к одиночеству, Борис последние дни ощущал себя таким же «ничто», зависшим в серо-буро-малиновом безвременье.
Он сел за рояль, но пальцы были ленивы, а музыка ложилась плоскими слоями, не захватывала, не погружала — просто фон.
Марина ушла неожиданно, во всяком случае — для него. «Я не готова к одиночеству вдвоём», — он не понял, к чему она это сказала. Временами — да что там, почти всегда — ему хотелось тишины, спокойного течения жизни. Но присутствие Марины не мешало, было таким же фоном, как музыка сейчас. Они не ссорились, разве что иногда она раздражалась, если он слишком долго, по её мнению, играл. Теперь никто не ворчал, только и музыка почему-то звучала не так.
Гитара скучала. Борис подхватил её, подумал было надеть чехол, но решил не мудрствовать — погода ровная, дождя нет.
Набережная была немноголюдна. Море выцвело, лежало чуть сморщенным полотном, похожим на вываренный хлопок.
Борис оперся о парапет. Хотелось, чтобы кто-то надёжный был за спиной. Морю он верил.
Простая мелодия — память пальцев. Пришла песня, и он не стал ей мешать.
Редкие гуляющие ненадолго останавливались. Иногда бросали ему под ноги монеты или бумажные деньги.
Двое слушали довольно долго. Он заметил их потому, что они подходили всё ближе. Немолодые, основательно за сорок. Маленькая женщина и глыбообразный мужчина. Сначала они были просто рядом, не вместе. А потом он взял её за руку, она затрепетала — испуганная птичка в ладонях великана — и вдруг доверчиво прильнула к нему.
Борис спел ещё одну песню. Пара — теперь они точно были парой — медленно ушла, словно исчерпала здесь всё и теперь искала новый источник.
Подошла дама лет шестидесяти. Покачала головой осуждающе:
— Негоже это, молодой человек! Вы бы шляпу положили или хотя бы коробку поставили: неловко ведь людям. Да и деньги под ногами — ну что это!
Борис продолжал петь, делая вид, что не слышит и внутренне раздражаясь: почему люди всегда лезут не в своё дело!
Дама не уходила. Дождалась, когда песня закончится, подошла поближе:
— Вон магазин, попросите, у них есть коробки. А хотите, я...
— Нет, не надо, я закончил, — он помедлил, но всё же выдавил из себя — Спасибо.
— Ну, завтра придёте — возьмите коробку или хоть чехол от гитары — кстати, погода сырая, не помешает.
Борис с лёгким недоумением посмотрел на женщину. Она подмигнула, и уходя, вдруг совершенно другим, «боцманским», голосом сообщила:
— Плавали, знаем!
Он присел, собирая монеты и купюры, всё ещё чувствуя себя неуютно после «визита дамы».
— Извините... Вы уже уходите?
Та странная пара — великан и птичка.
Борис подобрал последнюю монету, выпрямился.
— Вы не могли бы... Мы заплатим! Пожалуйста, спойте ещё раз, про безнадёгу... Пожалуйста!
Он мотнул головой, и женщина расстроенно вздохнула:
— Жаль, очень, очень жаль... А завтра вы здесь будете?
— Не надо платить. Я спою.
Она замерла, оглянулась на своего спутника. Великан подошёл ближе, положил ей на плечо руку, словно утверждая собственность. Она прижалась к нему, и они стали монолитом — одной сутью, единым и неделимым.
«Повезло этому Халку», — Борис почувствовал одновременно зависть и облегчение. Нет, он бы не смог вот так...
Море, дослушав, вдруг взволновалось, зашумело, взметнуло волну. Борис рукавом вытер попавшие на гитару брызги.
— Спасибо! Понимаете, мы шли в никуда, а тут ваша песня... Это было как знамение, понимаете? — женщина смотрела на него тёмными внимательными глазами, чуть склонив голову.
«Точно, птичка», — подумал Борис.
— Ой, вы же совсем замёрзли! Пойдёмте к нам, попьёте чаю, у меня пирожки есть. Вы любите с яблоками? Пойдёмте, не стесняйтесь, ничего такого...
— Нет, спасибо. Я домой.
— Вы один живёте?
Халк что-то шепнул, и она покраснела.
— Извините. Вас как зовут?
— Борис.
— Крепкое имя. А меня Ксения, это в честь Ксении Петербуржской. Мама была верующей...
Великан снова склонился к ней.
— Да, действительно... Простите ещё раз. Мне хотелось просто вас отблагодарить... Знаете, вы сейчас как будто жизнь нашу перевернули. Так бывает: иногда надо вернуться, чтобы понять, что идёшь не туда. Вы нас вернули. Спасибо вам!
«Так бывает...»
Борис в детстве все свои беды поверял отцу. Мама, наверное, была слишком впечатлительной и ответственной. Она раскладывала ситуацию по полочкам, объясняла, что Боря сделал не так, как надо было поступить, почему всё пошло неправильно. Это было... утомительно.
Отец внимательно выслушивал, не мешая Борису делать собственные выводы, а потом выносил вердикт: так бывает.
Тогда Борис был уверен, что это непреложная истина, единственно возможная реакция на все жизненные коллизии. Он не задумывался, бывало ли «так» с отцом. Просто от этих слов становилось легче: так бывает у всех, ты не один, не дурачок, не неудачник — ты как все. «Бывает» — значит, не навсегда, пройдёт. И проходило.
Но папы не стало, некому было утешить привычной фразой, а потом она и вовсе забылась...
— Не огорчайтесь. Приходите ещё сюда, пожалуйста, мы будем вас ждать!
«Как она поняла?» — Борис выдавил улыбку и чуть поклонился, пряча лицо.
Они ушли, Халк и птичка-невеличка, внёсшая сумятицу в его мысли.
«Иногда надо вернуться, чтобы понять, что идёшь не туда».
Он стоял перед дверью и удивлялся: Марина была равнодушна к музыке. Она, конечно, слушала всякие песенки, но классика её утомляла, особенно когда Борис садился за инструмент. А сейчас в квартире кто-то играл на фортепьяно.
Номер на двери, кажется, тот, он ничего не перепутал.
Борис был здесь последний раз почти полгода назад. Он купил тогда фисташковый торт — Марина очень любила — и шёл мириться. Она приоткрыла дверь на цепочку, сказала, что «ещё не в полной мере насладилась одиночеством»... и всё.
Он хотел зашвырнуть торт в мусорник, но почему-то принёс домой и ел его два дня, запивая коньяком. А потом играл Скрябина, до одури, уносясь в невероятный скрябинский космос, впуская, вливая его в себя.
Борис позвонил.
Дверь приоткрылась на длину цепочки.
— Что вы хотели?
Это была не Марина. Высокая, почти с него ростом, а Марина едва доставала ему до плеча. И глаза...
— Марина дома?
— Здесь нет Марины, вы ошиблись.
Он снова взглянул на номер квартиры — нет, не ошибся. Оглянулся: окно, на нём полузасохший цветок в пластиковом белом горшке. Он помнил этот цветок и своё сочувствие к нему.
— Она жила здесь... полгода назад.
— Ну, а сейчас я здесь живу. Извините, — девушка хотела закрыть дверь, но Борис сделал шаг вперёд и вдруг покачнулся.
— Вам плохо? — она сняла цепочку, всматриваясь в его побледневшее лицо. — Подождите, сейчас...
Не поворачиваясь к нему спиной, она ногой подвинула к двери пуфик, выставила на площадку.
— Вот, присядьте. Я воды вынесу. Может, скорую? Сердце? У вас есть что-то...
— Не надо скорую, уже проходит. Просто устал, наверное.
— Посидите, я быстро.
Девушка прикрыла дверь, а Борис сел на пуфик и прислонился к стене. За окном подъезда вдруг стало ярко, как будто с той стороны включили прожектор. Свет двигался, опускался сверху, кружился, колыхался...
Хозяйка вышла с чашкой и бутылкой воды.
— Держите, сможете удержать?
Он улыбнулся:
— Смогу, спасибо. Как вас зовут?
Она наливала воду, рука немного дрожала, брызги в падающем из окна свете из прозрачных делались белыми, снежными.
— Ксения.
— В честь Ксении Петербуржской?
В её голосе прозвучала жалость:
— Пейте. Это у вас, наверное, на перемену погоды. Так бывает...
Снег, там, за окном, снег — он наконец понял природу странного мятущегося свечения.
Ксения стояла рядом. Может, ждала, когда он освободит чашку. Может, ей было не всё равно, что с ним происходит. Может... Свет обнимал её фигуру, сиял в волосах, укладывался к ногам, словно не хотел отпускать.
Дверь оставалась открытой, Борис разглядел в глубине комнаты угол рояля.
Было очень ярко и тихо, как бывает только настоящей зимой.
Он взглянул на девушку поверх чашки:
— Вы любите Скрябина?
... Не надо думать, что в Мистерии будет, как у нас теперь... как это бывает.*
*«Воспоминания о Скрябине» ( Леонид Сабанеев, 1924)