Ambrosia
Жену моего друга зовут Галя. Он называет её Гала — да, с тем самым ударением: художник, имеет право.
Гала мистическая женщина, чуждая нарядов, украшений, косметики и прочего гламура. Некрасивая, но харизма бьёт без промаха на многие километры. И умная — шопесдес.
Друг, устав зарабатывать художествами, сподвигнулся на кое-какой бизнес, не суть.
И вот у него срочный заказ, а у дочки каникулы. И надо бы куда-нибудь... Отправил он жену с дочкой на Кипр, чтобы под ногами не путались.
Рассказывает Гала.
«Улочки узенькие, дома приземистые, и всё — история. Вдруг навстречу наш папа. Нет, не глюк: фигура, лицо, улыбка... только одет странно — реально в тоге и сандалиях. И венок. Именно этот венок меня насторожил. Катюша аж присела, а потом как заорёт: «Папка, ты откуда?»
Он идёт, улыбается, руки раскинул. Я хотела Катьку удержать — куда там! Несётся к нему, только ветер свистит.
Я тоже ускорилась, мало ли — чужая страна, мужик какой-то... ну нет, это же не может быть мой муж!
Катька уже почти рядом, и вдруг он становится в позу древнегреческого оратора и выдаёт:
«Дай мне любви, Афродита, дай мне тех сладких желаний,
Коими ты покоряешь сердца и бессмертных, и смертных!»
Вот тут меня накрыло...
Катерина! Надо спасать дитё, не время для обмороков!
Кричу:
— Мужчина, не трогайте ребёнка, я полицию вызову! — и телефон достаю.
А он: «Сотни воителей стоит один врачеватель искусный», — и лыбится.
Всё, думаю, пипец, на психа нарвались. Но почему он по-русски говорит?
Он дальше чешет:
«Меж всевозможных существ, которые дышат и ходят,
Здесь, на нашей земле, человек наиболее жалок».
Катюша притормозила, начала пятиться — дошло, что не всё ладно. Спрашивает громким шёпотом:
— Мам, я поняла — не папа. А кто?
Мужик между тем:
«Кто бессмертным покорен, тому и бессмертные внемлют».
Я кое-как себя в кучу собрала, спрашиваю:
— Это вы Гомера цитируете?
Катька до меня допятилась, я её за спину отправила, сама одним глазом в телефоне — хз, как тут полицию вызвать — с перепугу всё забыла.
Он ответил, само собой:
«Нам обоим легко насказать оскорблений взаимных».
Не оскорбляла я его, что, уже и спросить нельзя?!
«Гибок язык человека; речей для него изобильно
Всяких; поле для слов и туда, и сюда беспредельно!»
Тут у меня терпение лопнуло.
— Мужчина, прекратите, идите своей дорогой!
Он сник весь, сел под стену кособокого домика, рукой щёку подпёр и выдал:
— Бессмертие богов — это миф. Мифы убили богов, сделали их смертными, обыденными. Теперь они живут только до тех пор, пока есть те, кто умеет читать или пересказывать мифы. Они, боги, стали всего-навсего текстом. Я пытался вернуть им бессмертие на древнегреческом — не вышло, никто не понимает. На новогреческом — никому не интересно. Была надежда на русский, русские помнят больше остальных.
Но и здесь, кажется, потерпел неудачу.
— Вы кто, артист, писатель?
— Был богом, теперь не знаю...
Я уверилась, что псих, и поняла — надо валить. Катя обнимала меня сзади, дрожала и шептала: «Мам, идём отсюда».
— Всего доброго. Извините, нам надо...
Никого не было под стеной дома. Пусто, только трава примята.
«Добрая! сердце себе не круши преждевременной скорбью...»
— А потом? — спрашиваю.
— Что потом? Не было никого, понимаешь?
— Нет, не понимаю. Что это было?
Друг, молчавший на протяжении монолога жены:
— Боги не дали ему землекопа и пахаря мудрость,
Да и другой никакой...
Тут я, признаться, озверел:
— Только тогда, как случится беда, дураки её видят!
Гала, кстати, всё поняла правильно.