Роговица

Я всего лишь второй день, а я уже хожу. Пусть эти коновалы не разрешают, а мне лежать в лом. Там той операции... Вот и сестричка:

— Эй, милая! — Куда же?

Следом бригада с чемоданами. — Пациент, идите в офтальмологию. — Да знаю я...
Роговица от какого-то трупа хорошо приживается, спасибо дяде Филатову.

Трансплантат берётся у недавно умершего человека, у которого не было известных заболеваний или других факторов, которые могли бы повлиять на приживаемость донорской ткани или здоровье реципиента.

Я помню и знаю, но я конкретно его не знаю, и, как-то, в начале было ссыкотно. А теперь прошло. Главное, что хорошо вижу. И сестричка сооблазнительна в беге.

Коридор замелькал всполохами желтых ламп. Прогрохотали носилки с простыней, влекомые двумя пьяными санитарами.

— Привет... — этот голос шел из моего лба. Ко мне, эхом, как к чужой сущности этого звука. Я прислонился спиной к кафелю стены и затрясся, не понимая и не осознавая, только один озноб. Потом наступила тишина. Но лучше бы заиграло что-нибудь. Не было бы так тихо.

Хотелось и одновременно не хотелось говорить. Язык наждачной бумагой прилип к нёбу.

— Ну, как тебе мои глаза? — голос во лбу шуршал, как целофановый пакет на ветру. А ты знаешь, какую роговицу ты приобрел? Достоин ты такого?

Чувствуя, как трясутся губы и и течет струйка пота по виску, я сел на бетонный пол в хирургическом корпусе. Мой лоб спрашивал, и надо было что-то делать. Разговаривать. Шиза. Но я один, никто не видит. Попробую, может потом пройдет.

— Спасибо за глаза. Ну... это... Кто ты? Ты живой? Где вообще вы все?

Лампа в коридоре оперблока загорерась синей лечебной, вспыхнула молнией и дымно погасла.

— Ладно. Пока не закат. Меня звали Эдик, мне было семнадцать, когда дядька спьяну переехал меня с сестрой. Мама не хотела отдавать части на органы, но они ее уговорили. Благородно и всё такое... Теперь я могу забавляться. Скучно здесь, хоть и цейтнот по игре. Даже иногда некоторых реципиентов рискую вводить в свое детство, — голос зазвенел так, что потекли слезы. — Хочешь? Хочешь в Евпаторию семидесятых? Пристань. Крабы на дне. Замки из песка. Креветки в кулечке.

Мне показалось, что я встал вечером после долгого, больного, дневного сна:

— ...кх-м, б... ь, да как? Слушай, роговица... Или, как там тебя, Эдик? Допустим, что я достоин. Допустим, что это на самом деле... Мне, что? Жить теперь с тобой во лбу?

— Нет. Долго я не могу. Только в этом коридоре. Выпишешься, и я пройду. Жаль, а то бы вспомнил бы море. Детство.

— Ну, слава.... , а то бы... ну его на х.. А, поехали в августе в Агой, это под Туапсе! Там наша турбаза, Нахимов на пляже, бычки. Переживаешь? Не переживай. Я тебя свожу.