Жизнь наугад. Часть 2

Весна 1988. Воронов

От того, кто стоял в очереди передо мной воняло мочой. Сгорбленный старик в полинялом плаще. Впрочем, этот плащ похож сейчас на мою жизнь такую же линялую и выцветшую, которая когда-то переливалась яркими красками.

Очередь наконец двинулась и засеменила вперёд, значит открыли, падлы, окошко. В очереди кто-то негодующе жужжал, о том, что сегодня армяшака что-то долго пиво разбавлял. В горле пересохло, меня мучала жажда и ни о чём другом я думать не мог кроме о том, чтобы утолить её, погасить тот пожар, который разгорается изо дня в день и сжигает меня до тла.

К сожалению, мы не всегда умеем поворачивать в нужных местах и зачастую наши поезда мы загоняем в тупик. Вот и я свой завел в этот тупичок к обшарпанному пивному ларьку.

В толпе начало нарастать недовольство, повсеместно послышалась ругань, кто-то начал пихать меня в бок. К очереди подкатила блестящая на весеннем солнышке новенькая «девятка» тёмно-зелёного цвета. Двери распахнулись и из неё вышли крепкие молодые парни в цветастых спортивных костюмах. Ловко растолкав очередь, они встали к окошку. Ропот потихоньку стих, никто конечно и пикнуть не смел, проще было проглотить обиду, чем потом собирать зубы на асфальте. Они затарились пивом, прыгнули в тачку и укатили под громко играющую песню про «Перемены».

Кругом теперь одни перемены и все просто бредят этими переменами, сходят с ума. Только не в переменах дело, дело в людях. Как была эта серая очередь у ларька за пивом, хоть тридцать лет назад, хоть сейчас, всё те же рыла, только очередь теперь раза в два больше.

В прошлом я был писателем, а теперь серая тень у пивного ларька — одна из тысячи, но я был жив. Меня устраивало думать, что талант был мной выменян на жизнь. Вечность росчерком пера я разменял на миг. Сзади очереди началась потасовка, послышался звон разбитого стекла... Спереди мужик с иссушенным лицом полным бесконечной пустопорожности кричал: Горбачев — пидарас, довёл народ до ручки...

«Перестройка» на дворе и теперь каждый алкаш может генерального секретаря и партию костерить площадными словами. Похоже действительно перемены, раньше за такое могли и по голове дать, а теперь хоть оборись — Горбачёв пидарас...

Половину долгожданного пива я допил прямо в скверу, около ларька. Душу мутило и прогулку до трамвайной остановки она могла не выдержать. Свят тот, кто терпит. Моё терпение давно уже подошло к концу...

Верка сидела у подъезда и поджидала меня. Раза два в неделю она приходила постирать мне, что-то приготовить и взамен, эта одинокая и несчастная женщина, не требовала от меня многого.

— Женя, там тебя мужик искал, — вскочила она, завидев меня.

— Какой мужик?

— Да почем я знаю? Мужик и мужик, в плаще таком импортном, югославском что ли. С бородой такой, плешивый весь.

Неподалеку от подъезда стояла коричневая иномарка. На переднем сиденье я увидел Киру.

— И где мужик ты говоришь?

— Так я его к тебе проводила, на кухне он сидит.

— А если вор? Ты его вот так запросто ко мне домой провела?

— Да какой вор, дурак! Говорю же плащ на ём импортный, я такие только по телевизору видела. Да и воровать то что у тебя?

Действительно воровать у меня давно уже было нечего. Всю свою жизнь я сам у себя украл и бездарно разбазарил по пустякам, хотя когда-то в прошлом всё намекало на то, что меня ждет что-то большое и светлое, а теперь всё намекает на то, что хоронить меня будут без ботинок...

На кухне меня ждал отголосок той старой жизни, про которую я уже стал забывать. Порой мне казалось, что и не я это жил вовсе, а кто —то другой. За столом сидел Александровский, перед ним открытая бутылка коньяка и моя единственная кружка, которая служила мне универсальным фужером.

 

Весна 1988. Александровский

Дверь открылась и вошел Женя. Он серой тенью прокрался мимо и не раздеваясь в своей заношенной куртке уселся на табурет напротив меня. Авоську с банкой, в которой было пиво он задвинул ногой под стол. Последний раз я его видел несколько лет назад, когда хоронили Диму. Женя уже тогда выглядел неважно, сейчас он окончательно оскотинился. Седая щетина топорщилась по сторонам, помутневшие глаза смотрели куда-то мимо меня. Руки его безобразно дрожали.

— Здравствуй, Женя!

— Ну, привет!

Похоже, что пиво он донёс до дома не всё. Мысли крутились у меня в голове, но никак не складывались в предложения, которые были сейчас нужны. Мы молчали. Женя закурил «Приму», заполнив кислой вонью все пространство его махонькой кухни. Разговор не шёл. Я налил коньяк в кружку, и он молча выпил. Да и могло ли быть иначе? Даже тогда, на похоронах сына, он молчал, бродил как прокаженный, не пил даже, а потом просто исчез...

— Вы зачем приехали в такую даль, — прервал молчание Воронов. — неужто ли меня проведать?

— На самом деле и да, и нет, сложно всё как-то...

— Не сложно, Паша, очень даже просто, не нужно всё усложнять, жизнь гораздо проще, чем тебе кажется, чем ты поешь в своих песенках.

— Может быть.

На столе, у стены лежало несколько книг и тот самый измызганный и пожелтевший выпуск «Юности» в котором была опубликована его повесть. Выглядело это жалко и смешно.

— А чего Кира не поднялась? Я видел её в машине.

— Она не захотела, сам понимаешь, старик...

В ответ он еле кивнул головой. Меня начало уже подташнивать от всей этой ситуации, нужно было заканчивать, поскольку ни у меня, ни у него желания разговаривать не было, но я должен был сделать то зачем приехал, несмотря на то, что Кира была категорически против. Только вот совесть моя не позволяла поступить иначе.

— Мы уезжаем, — наконец выдал я, — вместе с Кирой, в Израиль.

— Не знал, что ты еврей.

— Я тоже, до недавнего времени.

— Ну так, а чего приехали?

— Проститься.

— Ну, прощай, Паша, — хмыкнул Воронов, — будешь на земле обетованной чиркни открытку.

— Есть ещё кое-что.

— Хочешь, чтобы я тебе обрезание сделал?

Я поднял с пола целлофановый пакет с цветной картинкой рекламы сигарет «Мальборо». Перевернув пакет вверх, я вывалил на стол посередине которого ножом было вырезано «ебать-колотить!» кучу денег. Новенькие рублевые пачки, перетянутые банковской лентой.

Лицо Воронова тем не менее осталось неизменным, туман в его выцветших глазах так и не рассеялся.

— Что это? — спросил он, отмахиваясь от сигаретного дыма, седой пеленой повисшего над нашими головами.

— Это деньги Женя, очень много денег, а для тебя возможность, начать всё заново, пожить по-человечески.

Он молчал и я не мог понять по его реакции, рад он или ему всё равно.

— Это деньги за твою повесть, — продолжил я, — На меня вышли люди из ФРГ, говорят, что они там все оказывается кипятком писают от повести. Недавно там книжка вышла отдельным изданием и какой-то богатый немец, дал денег на экранизацию. Здесь деньги за авторские права на повесть. Если ты согласен, то я оставлю представителю немцев в Москве твой адрес и он уже с тобой свяжется, чтобы уладить все юридические тонкости.

— Вот как оно получилось, — то ли улыбнулся, то ли оскалился он.

— Да, Жень, вот так. Это шанс, воспользуйся им пожалуйста. Я передам, что ты согласился.

Я оставил на столе вместе с кучей денег пачку «Лайки Страйк» и половинку коньяка. Напоследок я обернулся и посмотрел на стёртое временем и выпивкой лицо человека, который когда-то был мне другом и которому я всегда в тайне завидовал.

Завидовал его воле, решительности, таланту, уму, красоте и вот он сидел в кухне с оборванными обоями по которой бегали тараканы. Перед ним лежало целое состояние, а он даже похоже не мог уже осмыслить своего успеха. Даже сейчас я завидовал тому, что удача не отворачивается от него, и только гордость мне не позволила взять эти деньги как хотела Кира и я, конечно, был рад видеть его таким. Жизнь его не пожалела. Не оставила на нём живого места. Я закрыл дверь и больше никогда его не видел.

 

Зима 1994. Александровский

Народу пришло больше, чем ожидали организаторы и поэтому многие стояли в проходе и вытянув шеи пытались что-то услышать или увидеть. Посередине зала красовалась огромная черно-белая фотография Воронова, та самая из «Юности». Среди приглашенных было много известных молодых литераторов, а также ветеранов литературного цеха, которые пришли вспомнить о Жене, хотя готов побиться об заклад, что никогда не встречались с ним. Но такова уж посмертная слава, нашедшая автора. При жизни мало кто обращал на него внимание, а после смерти каждый случайный собутыльник норовил угодить в друзья. Так случилось и с Вороновым.

Первым выступал организатор мероприятия, влиятельный в России книгоиздатель, который издаёт Женины книги бешенными тиражами. Потом выступил тот самый немец, который выкупил права на экранизацию повести. Наконец наступила моя очередь.

Глазами я отыскал среди сидевши в первых рядах Киру, она так же как и другие хлопала мне и улыбалась. Красота её уже давно померкла и даже вставленные в Тель-Авиве зубные протезы не могли вернуть прежнего обаяния. В этом то, наверное, и вся разница между мной и Женей. Просто однажды он смог уйти от неё поняв, что она уничтожает его, а я нет и никогда мне не хватит сил сделать это.

— Женя был моим хорошим другом, товарищем, который всегда был готов подставить мне плечо, как собственно и я ему, — начал я свою речь, хотя слова подбирались с большим трудом. — Одно время, в конце шестидесятых, мы были не разлей вода и я был свидетелем того как Женя рос как писатель, как создавалась его повесть, благодаря которой его знают не только у нас, но и далеко за пределами России. Книги Евгения переведены на многие языки мира.

Однако вскоре, по разным причинам, наши пути разошлись на многие годы. Женя тяжело переживал жизненные невзгоды, которые сотрясали его. Как многие, наверное, знают его единственный сын Дима погиб в Афганистане. Женя эту потерю очень переживал. Он любил Диму и всё накладывалось одно на другое и истину, как подобает большому автору с чутким сердцем, он начал искать в вине.

К сожалению, Женя умер в 1991 году, совсем немного не дожив до того успеха, по истине всенародного, когда его книги выходят большими тиражами и по его работам снимаются кинокартины. К сожалению, от его наследия осталось не так много, но то что уцелело это действительные бриллианты нашей литературы. Во многом виновником, задушившим Женин талант, была чудовищная советская цензура, которая не давала ему нормально работать и печататься, — на этом месте зал взорвался аплодисментами.

Почти всё что я сказал с трибуны и впоследствии в непосредственном общении с различными известными персонами о Жене было ложью. Воронов был низкосортным бабником, который не брезговал никем кто бы задирал перед ним юбку и жалким алкоголиком.

И я до сих пор не могу понять почему этому куску говна так повезло, всё это было похоже на какой-то плохой сон. Тем не менее даже после смерти он неприминул поиздеваться надо мной. Теперь я известен не как автор исполнитель своих песен, а как лучший друг великого писателя Евгения Воронова. И каждый с кем я теперь разговаривал вызывал во мне бешенство, когда спрашивал что-нибудь о Воронове, совершенно не представляя о том, кто я и кем был.

Но такова жизнь. И другой она уже никогда не будет. И как писал Женя, кто-то живёт её так как хочет, а кто-то всегда будет оглядываться и прислушиваться, плетись по чужим следам. Ко мне подошла Кира, уже хорошо захмелевшая и сказала, что нам пора домой. Каждый кто прощался со мной и Кирой пытался выудить для себя на память кусочек Воронова и это ужасно раздражало, ещё больше, чем шедшая со мной стареющая и некрасивая женщина.

 

1995 год. Кира Воронова. Из книги воспоминаний о Евгении Воронове. Похороны сына.

Дима погиб за двадцать дней до «приказа». Он всегда рос бойким мальчиком и смотря на него я порой удивлялась, как такое ничтожество, как Александровский мог породить такого смелого и смышленого пацана. Я бы могла понять если бы его отцом был Воронов, но тот так и не стал ему отцом хотя я на это и не рассчитывала.

Когда я ушла с Вороновым, в то утро, то ещё не знала, что залетела от Александровского. Я тогда не особо соображала, что делаю, но Александровский был жеманен, немного женственен и капризен, как большой ребёнок. Воронов на его фоне был настоящим мужиком, с мужской красотой. Я видела его фото в журнале и прочитала его повесть.

Это была публикация в журнале, выходившем миллионным тиражом и то тут, то там всплывала фамилия Воронова, как молодого и перспективного автора. Перспектив и у Александровского хватало, но нечеловеческое обаяние Воронова в то утро сыграло свою роль. Он был готов на поступок, и он его совершил.

И вот теперь он стоял над сыном, которого он всю жизнь считал своим, платил за него алименты... Женя возвышался над другими рядом с цинковым ящиком, в котором лежал Дима. Несмотря на потускневшую харизму Воронов был всё ещё хорош собой. Лицо его, с отточенными чертами, выражало саму мужественность.

Он ни к кому из знакомых не подходил, держался особняком, ни с кем не разговаривал и даже не пил. На видавшем виде сером пальто виднелись винные пятна, кроличья шапка в нескольких местах была хорошо подрана. Но тем не менее я боялась, что он подойдет ко мне и заговорит, обнимет, потому что велик был риск того что я не смогу устоять перед ним.

Женя кинул горсть земли в могилу, когда опустили гроб, развернулся и пошёл ни с кем не попрощавшись. Догадывался ли он когда ни будь, что Дима не его сын, не знаю, порой казалось, что он всё знает, чувствует своим волчьим чутьем, а порой казалось, что он конечно же ничего не подозревает и это всё моя фантазия. Я смотрела на его мощную спину, когда он уходил с кладбища и едва сдержала себя, чтобы не броситься за ним вслед. Воронов так и растаял в той осенней дымке, не оставляя следов на глине, которая была повсюду и засасывала в себя обувь.

 

1990 год. Воронов. Отрывок из романа «Жизнь наугад».

Ночь тает, словно сливочное мороженное, обращая в пыль тот мир, созданный вчера. Можно ли начать всё заново в этой жизни, особенно если слишком многое было утеряно? Я смотрю в окно, за которым гаснут фонари и пытаюсь подытожить то, что было мной безвозвратно упущено.

Я никогда не жалел о том, что делаю, никогда. Делай что делаешь и будь, что будет. Никогда не оглядывайся, даже если кто-то или что-то осталось позади.

Был бы я лучше или хуже если бы не встретил Киру? Это не важно, в тот момент я был абсолютно счастлив и мир лежал у моих ног. Мог ли я тогда желать большего? Конечно, нет. Я не мог желать больше того, что имел и если бы я вновь вернулся в то утро, в те самые обстоятельства, я бы ничего не стал менять. Я так же увёл бы Киру и мир бы мой никогда не перевернулся потому что я всё делал правильно, а если нет, то зачем тогда всё это?

По улице лениво расползаются люди. Похоже, что я уже сильно пьян, практически не различаю что пишу и строка наползает на строку.

День будет тяжёлым, как и предыдущий. За этой бутылкой будет следующая. Всё, что я сделал в этом мире останется на суд вечности, а она, надеюсь, будет более благосклонна ко мне, чем моя удача. Хотя мне ли пинать на удачу?

Говорят, фильм по моей повести крутят теперь по всему миру. Мечтал ли я об этом когда ебал привокзальную блядь за трамвайным кругом, которая наградила меня триппером? Той ночью я был тоже счастлив. Каждый выбирает дорогу по себе и крест, который он будет тащить за спиной. Мой крест похоже сломает меня пополам и именно его поставят на мою могилу если у меня вообще будет могила.

Вот прозвенел первый трамвай и на площади собирается уже какой-то очередной митинг то ли за коммунистов, то ли против и это примета сегодняшнего времени. Смешно. Кончаются сигареты... По радио передавали старую песенку Александровского, и я подумал какой же он на самом деле мудак.

Всю жизнь что-то пыжится, пытается что-то кому-то доказать, а так и остался посредственностью над которым за глаза всегда будут смеяться. Они думали, что я ничего никогда не узнаю, но я знал. Тогда на похоронах Кирина мать мне все рассказала.

Она встретила меня на вокзале и умоляла не приходить на похороны, боялась, что я устрою концерт по заявкам, только она не знала, что я не ебу брошенное и не наступаю в одну и ту же какашку несколько раз к ряду. Не сказать, что я чувствовал, что Дима не мой, но в самый пик моей ненависти к Кире, я и его стал ненавидеть, как одно из орудий которым, день за днём, она меня медленно убивала. Не хочется искать оправдания своим поступкам, но именно это чувство ненависти к ребенку, которого я не чувствовал, стало катализатором моего решения уйти.

Пора заканчивать, и я чувствую, что осталось мне немного и можно начинать подводить какие-то итоги. Мог ли я достичь большего? Однозначно, нет. Сейчас я закончу писать и пойду в ларёк за сигаретами и пивом. И этот день будет несомненно подобен тому дню, который был вчера. Время лишь лента и нет никакого прошлого и будущего, есть только настоящее. Здесь и сейчас. Только здесь и сейчас. Только этот день, только этот день...