Чёрт из спичечной коробки

Окунь лучше всего клевал под мостом, там течение сильнее. Но нам сейчас было не до рыбы. Спор завязался нешуточный.

— Там майский жук или кузнечик. — Терпеливо настаивал Сашка.

— Сам ты жук навозный. Кузнечик недоделанный. — Упирался Мишка.

Андрюха тоже вмешался:

— Дай ещё раз глянуть.

Мишка достал из кармана спичечный коробок, наглухо перемотанный синей изолентой:

— На, смотри.

Андрюха повертел коробок, приложил к уху и зачем-то постучал по нему пальцем:

— Скребётся, паскуда. Был бы жук или кузнечик, давно бы сдох без воздуха. Вон изоленты сколько намотано. Слоя четыре. Не меньше. — Андрей был хорошистом и всегда качественно аргументировал.

— Может, дырка там. — Не унимался настырный Сашка.

— В башке у тебя дырка. Вон, мозги текут к чёртовой бабушке. — Злился Мишка.

Я тоже взял коробок и послушал. В коробке кто-то тихо скребся:

— Расскажи ещё раз, как дело было.

Мишка глубоко вздохнул и предусмотрительно забрал у меня коробок:

— Этой ночью я внезапно проснулся. Тьма непроглядная. Рук своих не вижу. Часа два, наверное.

— А чего ты по ночам на руки пялишься, дрочила. — Откровенно провоцировал его Сашка.

— Иди к чёрту, козёл!

— Сам козёл!

— Ну, хватит! Дайте ему рассказать до конца. Продолжай, Мишка. — Решил я проявить благоразумие.

— Тут вижу…

— Ага, — снова влез Саня, — в непроглядной тьме?

Андрюха отвесил ему лёгкий подзатыльник:

— Не перебивай. Дальше что, Миш?

— Вижу, на краешке кровати какой-то жук сидит. Или, может, таракан. И тут батя мой в туалет пошёл.

— Бля, действительно ценная информация. — Снова завёлся Сашка. — Какое нам дело до того, что твой папаша по ночам ссыт?

Мишка аж позеленел от злости:

— А твой можно подумать, не ссыт?

— Может, и ссыт, я за ним не слежу. Брехло. Ну-ну, давай, отливай дальше.

— Ну так вот. — Продолжил Мишка. — Отец в коридоре свет включил, а у меня дверь была приоткрыта. И в комнате светлее стало. Я гляжу, а у меня на кровати маленький чёртик сидит. С рожками. Как из мультика.

Сашка отступил подальше от Андрюхи, опасаясь подзатыльника:

— Ну ты пиздобол, Миха! Как есть пиздобол. Существительное, одушевлённое, мужской род, 2-е склонение. Вот же враль! Как же ты его в коробку запихнул? И откуда у тебя в кровати спички?

Андрюха грозно зыркнул на Сашку, и тот замахал руками:

— Всё-всё, молчу. Ну-ну, и дальше чё?

Мишка обижено насупился и засунул руки в карманы:

— Хрен на плечо. Горячо? Перекинь на другое плечо. Гандон.

Сашка подошёл к нему вплотную:

— А ну, ещё раз повтори.

— Гандон.

И грянула битва. Грянул бой! Началось пацанячье ристалище. Руконожная сеча. Баталия. Схватка за правду. Поединок дураков. Подростковое побоище. Драка под мостом.

Мы с Андрюхой растаскивали их, но пацаны не унимались. Катались по растущим на берегу лопухам и яростно отстаивали своё мнение. Эта титаномахия, пыльное ратоборство, наверное, ещё могло бы долго продолжаться, но я схватил ведро с пойманными окунями и, окатив изрыгающий ругань клубок водой, прекратил неуёмное кровопролитие.

Расходились пацаны, как по компасу. В разные стороны. Сашка на восток, Мишка на запад. Андрюха, которому всё это надоело, на север. А я как был на юге, так и остался.

Порыбачив ещё с пол часика, я начал собираться. И тут вдруг увидел в лопухах Мишкин коробок. Во время рукопашной, видимо, выпал. Я сунул его в карман куртки и пошёл домой. На северо-восток. Огородами.

 

Про коробок я вспомнил только вечером. Он так и пролежал в кармане повешенной на кривой гвоздь рыбацкой куртки. Такой бесценный артефакт, за который между двумя друзьями разгорелось дикое хлесталово, был забыт на ржавом гвозде. Судьба не лишена иронии. А мог бы и в лопухах остаться.

Я принёс его домой. Закрылся в своей комнате и приложил коробок к уху. Кто бы там не был заперт, он всё ещё был жив и активно шуршал и скребся.

Аккуратно размотав изоленту, я буквально на пол миллиметра приоткрыл коробок. И тут же услышал отвратительный писклявый голос:

— Щель прикрой, ушлёпок. Сквозит, как в лысой тундре.

Я испугался, растерялся и у стыдился одновременно:

— Извините, пожалуйста. Я думал, у вас там воздуха совсем нет. — Скороговоркой проговорил я и поспешно прикрыл коробок.

Шуршание усилилось. И я снова потихоньку начал приоткрывать. Голос был уже громче, но услышал я, видимо, не всё:

— …удило недоделанный. Копыта затекли совсем.

— Что, простите?

— Я говорю, открывай коробку, сволочь.

А что мне оставалось? Я открыл. Из коробки вылез натуральный такой чёрт. С рожками, страшной мордой и маленькими копытцами. Чёрт был одет в джинсовые бриджи и майку с надписью Ratnapura. Выбравшись, он с явным удовольствием потянулся, размял затёкшие конечности и осмотрелся. Потом презрительно оглядел меня и упёр копыта в бока:

— Ты не Мишка.

Я покачал головой:

— Нет.

Чёрт сложил копытца на груди и склонил голову набок:

— Констатация очевидного — первый признак глубочайшей тупости, шпана. Я вижу, что ты не он.

— Я не он. — Кивнул я.

— Двоечник, поди?

Мне стало даже обидно как-то:

— Ну, случается. Но вообще у меня всего три тройки в четверти.

Мелкий гад противно рассмеялся:

— Ты ещё пятерками по физкультуре и пению похвастай, пиздюк обидчивый. Мишка где?

Не смотря на мерзкую внешность, чёрт не выглядел страшным, и я осмелел:

— А зачем он вам?

По его морде было видно, что он возмущён:

— Ты мне ещё в рожу лампой посвети, мелюзга.

Я начал заводиться:

— На себя посмотрите.

Чёрт опешил:

— Чего-чего?

— А того самого. Вы сами размером с таракана. Карликовый, что ли? Не залупайтесь лучше, а то возьму тапок…

Чертёнок вытаращил глаза:

— Нихуя себе, какая эволюция с людьми приключилась. Малолетние утырки чертям расправой грозят. Последний раз со мной так Гитлер разговаривал.

Теперь глаза вытаращил я:

— Вы Гитлера знали?

Чёрт махнул рукой:

— Лучше б не знал. Такая гниль, слов нет. Знаешь, как он в вашу историю попал?

Мне стало интересно:

— Как?

— Из преисподней. Он у нас неплохую карьеру сделал. Но потом крепко достал всех своими идеями и философскими цитатами типа: Das Leben ist für den Tod an der Reihe, aber einige Klettern ohne Schlange.

По немецкому у меня была твёрдая четвёрка:

— Was bedeutet das?

Чёрт одобрительно кивнул и перевёл:

— Жизнь — это очередь за смертью, но некоторые лезут без очереди. Он вообще много болтал. Вот его шеф и сослал к вам на одну земную жизнь. Как он, кстати?

— Кто? Гитлер?

— Нет, Кутузов, ёпта.

— Так умер он. Ещё 1945 году. Отравился.

— Да ну! — Аж присвистнул чёрт. — Несчастный случай?

— Самоубийство.

— Трындишь.

— Честное слово. А вы разве не знаете?

Чёрт присел на корточки, достал кожаный кисет, набил трубочку табаком и закурил:

— Неа. Я последний раз к нему приходил, когда ему восемь лет всего было. Чуть не зашиб меня, урод. Надо сказать, капитально обосрался. Так чего это он травиться вздумал?

Я вкратце поведал ему о Второй Мировой Войне в пределах учебника истории и с гордостью закончил смертью Гитлера и нашим флагом над Рейхстагом.

Чёрт одобрительно кивнул:

— Довыёбывался, значит, Адольфик. Вот ведь гнида.

Признаться, я был немало удивлён:

— Я думал, вам такие нравятся.

— С чего бы?

— Ну, вы же, типа, из Ада. Посланник дьявола и всё такое.

Чёрт докурил и выбил трубку о копытце:

— Ах, это. У нас всё тоже сложно. Такое бюрократическое болото, этот Ад. Всё куплено давно. Грызня, внутренние конфликты, подставы, жара. Но таких сук даже у нас недолюбливают. А я вообще из отдела мелких пакостей.

— Да ну!

— Хрен загну. Ты особо не обольщайся, ага. Я знаешь, какая мразь? Просто жуть.  Лучший сотрудник столетия два раза подряд. Отбитый наглухо.

— Можно вопрос?

— Валяй.

— А зачем вам Мишка?

Бес улыбнулся, обнажив жёлтые прокуренные клыки:

— Под подушку ему насрать.

Понимаю, что это плохо, но мне вдруг стало весело:

— За что?

— Это личное.

— В каком смысле?

— А в таком. Мишка ваш недоделанный матерщинник.

Я был совершенно сбит с толку:

— Так он вроде не особенно ругается. Только когда достанут.

Чёрт нахмурился:

— Он за свои неполные двенадцать лет мою маму и бабушку три тысячи восемьсот тридцать пять раз помянул. Для его возрастного порога это явный перебор.

Я вдруг вспомнил, что Мишка действительно обычно не матерился, а посылал к чёртовой матери или чёртовой бабушке. Мне стало как-то даже жалко чертёнка:

— Да, пожалуй, обидно.

Чёрт кивнул:

— Ещё как. А у меня семья интеллигентная. Мама Суккуб в девятом поколении, бабуля вообще Астарта чистокровная. Хули их без серьёзного повода столько раз тревожить. Вот ты, как мне кажется, нормальный, правильный такой засранец. Поэтому тебе скажу. Каждый раз, когда кто-то поминает чёртову мать или бабушку, они там у нас тройное сальто делают. От таких вращений перегрузка просто сумасшедшая. Буквально голова кругом идёт. Ты уж если решил кого послать, то посылай на хуй! Чего миндальничать? Такой посыл категорически понятен и точен. И родственников наших не потревожите. Ты так Мишке и передай. Ещё раз маманю с бабулей взвинтит, столько под подушку насру — мало не покажется. Это я с точки зрения общей геометрии маленький, а сру, как лось. Уж поверь.

Я засмеялся:

— Верю-верю. Не хотелось бы проверять.

Бес хмыкнул:

— Ото ж. Ладно, хорошо с тобой, да без тебя лучше. Попиздюхал я на малой тяге. Бывай, чувак.

Чёрт щёлкнул пальцами и растворился в воздухе. Как не бывало.

Придя в себя, я схватил телефон и набрал номер Мишки. Трубку взяла его мать:

— Слушаю.

— Здрасьте, тёть Зоя. А Мишка дома?

— Дома. Миш, возьми трубку, тебе Гриша звонит.

Через несколько секунд Мишка взял трубку и нервно затараторил:

— Если ты про Саню, то даже не уговаривай. Я не буду с ним первым мириться. Пусть этот придурок катится к чёртовой ба…

— Нет, Миха…

— …бушке! Пошёл он к чёртовой матери!

Я вздохнул:

— Ты бы, друг, сегодня на полу поспал.

— Зачем это?

— Да так, мало ли. — Ответил я и повесил трубку.