Карандаши

Я просыпаюсь под пронзительный вой кошки, которая, как обычно, рожает телевизоры. Мелкие, с ладонь, но экран показывает четко. На первом канале мэр города утверждает, что завтра будет солнце, а на другом синоптик с азартным блеском в глазах вещает про разруху, голод и смерть. Я осторожно грызу вчерашний хлеб, запиваю холодным чаем из бутылки и втыкаю в экран. Это утро. Это жизнь.

На работу я хожу пешком — другие способы вызывают тошноту. Да в общем-то и нету никаких других способов. Вот мимо меня вприпрыжку проскакал сосед-пожарник. А вот старуха-лавочница подобно крабу переползает из угла в угол. Лавочницей ее прозвали за то, что все время таскает за собой лавку. Наверное, ей так удобно. Ну а я — обычный работяга — иду спокойно, не тороплюсь. 

Сегодня мне снова жарить карандаши. 

Карандаши жарятся на огромных сковородках. Красные, зеленые, синие, желтые — все цвета радуги шипят и плавятся, превращаясь в липкую массу, которую потом отправят куда-то дальше. Для чего? Не знаю. Моя забота — переворачивать их вовремя, чтобы начальник не поджарил мне голову. Начальник ничего не говорит, он просто приходит с массивной сковородой и бьет меня по черепу, когда считает нужным. Это называется зарплата. Или расплата? По пятницам он оборачивает сковороду мягкой салфеткой — это премия.

После смены я и сам становлюсь начальником. Сажусь за стол, вытаскиваю старенькую желтую папку и выписываю себе штрафы. «За то, что слишком долго смотрел на зеленый карандаш... Штраф... За то, что в обед не думал о горах... Штраф...» Это дисциплинирует.

С чувством оплаченного долга возвращаюсь домой. Останавливаюсь, чтобы поболтать с другом — фонарным столбом, стоящим неподалёку. Он больше не светит, но в его положении это нормально. Друг говорит, что в юности работал жирафом в зоопарке. Рассказывает, как дети бросали ему клюкву, а он ел её и думал, как было бы здорово стать осветительным столбом. «Ну, стал же. Мечты сбываются, если правильно мечтать.» — с гордостью заключает он. Я соглашаюсь. Я тоже мечтаю. Например, заворачиваться в старое, дырявое одеяло и стоять, пока снег не покроет меня с головой. Вчера в новостях сказали, что в одеялах больше ходить нельзя. Так что, теперь я точно этого добьюсь. 

Иногда мне кажется, что я недостаточно оригинален. Что все вокруг нормальные, а я — какая-то дешевая подделка. Это мучает. Я делюсь своими переживаниями с другом-столбом. Он советует быть нонконформистом и не выделяться. Я расслабляюсь. Он прав. Всегда прав. 
Домой я добираюсь как раз к осени. Старая кошка больше не рожает телевизоры — ведь теперь не сезон. Позволяю ей забрать моё пальто и сандалии. Теперь спать. До весны. 

Утро начинается, вроде как обычно, но с каким-то гадким привкусом. Всё на своих местах, но мелкие нестыковки впиваются в мозг, как битое стекло в босую ногу. В новостях говорят про дождь. Все каналы. Одно и то же. «Что за бред?» — бурчу я, глядя на кошку. Она окидывает меня презрительным взглядом и шмыгает за шкаф, как будто именно там происходит всё самое важное.

А я выхожу из дома и вдруг вижу его. Этот тип торчит посреди толпы, как пластиковая заколка в волосах бомжа. Он идёт странно. Не раскачивается, не размахивает руками, движется как не живой — даже смотрит в одну точку. Мне не по себе, но любопытство сильнее страха. «Эй, почему ты так ходишь?» — спрашиваю. Он поворачивается и отвечает: «Потому что так удобнее».

Удобнее? Это слово будто рассыпает внутри меня старую пыль. Что-то неправильное, идущее из глубокого детства. Что же? Вспоминаю, как впервые осознал себя, летящим вниз по трубе гигантского мусоропровода. Потом были пельмени с тараканами, бабкино перекошенное лицо, плесневелый запах чулана в интернате. Всё, в принципе, как у всех. Но что-то внутри вдруг ломается, как красный карандаш под ударом сковородки. 

Этот странный человек, его нелепая прямота. Почему это заставляет меня смотреть на мир, как будто тот впервые показал мне свою изнанку?

Я резко разворачиваюсь и возвращаюсь домой. Захлопываю дверь, словно пытаюсь прикрыть трещину в реальности. Сгребаю в кучу ставшие ненужными телевизоры, отвешиваю пинка притихшей кошке. Открываю окно, и свежий ветер врывается в затхлый мрак моей однушки. 
И тут меня накрывает. Всё, наконец, становится на свои места. Жизнь вдруг простая и невыносимо лёгкая. 

Я больше никогда не пойду туда, где жарят карандаши. 

Теперь только фломастеры.