Дом был сказочным

Дом был сказочным. Башенки с флюгерами, конусы куполов, венецианские окна во всю стену. Ночью при подсветке дом скрывал свои настоящие размеры и казался заблудившимся в небе звездолетом.

И этот чудесный дом нам предстояло обновить. Я в это долго не верила. Как можно обновить усыпанную бриллиантами золотую шкатулку?

— Людям деньги девать некуда, — презрительно пояснил Игнат Тимофеевич, наш бригадир, — каждый год свои терема перекрашивают. Я эту местность вдоль и поперек знаю, тут банкиры живут.

— Ни одного не наблюдаю, — оглянулась Шурка, луща верткий апельсин.

— А их тут никогда и не бывает, — Игнат Тимофеевич потянул носом в сторону Шуркиного апельсина, — у них в каждой стране мира по такому дому. И даже по два. Шур, дай апельсинку.

— Всем давать — сломается кровать, — Шурка небрежно швырнула оранжевую кожуру в старинный камин.

— Неоклассицизм, — определила я, — глазурь на обожженной глине. Топка в центре, стеклянная.

Неоклассицизм камина приятно пах Шуркиным апельсином.

Зимой Шурка ест апельсины вагонами. Начиталась книжек про здоровье. По её каштановой завивке круглосуточно бродит запах цитруса.

— Вер, хочешь? — Шурка протянула половину апельсина.

Я жую апельсин и чувствую, что мне совершенно не хочется работать. В сказках никто не работает. Там или щуку ловят, или на печи катаются, или в принцев влюбляются.

Я оглядела бригаду в поисках принца.

Игната Тимофеевича я вычеркнула сходу, наш бригадир любит баб и постарше, и поярче. Винтажных марципановых теток. Мы с Шуркой не канаем.

Остается двое. Штукатур-сопловщик по фамилии Онегин и моторист Карачун. 

Онегин любит кибернетику, всюду таскается с саперной лопаткой планшета и ловко окапывается в социальных сетях. Онегин для земной любви потерян. Он воспринимает женщин только через строчки эсэмэсок. Он готов эти дурацкие строчки заучивать, вынюхивать, пробовать на язык и склонять дам к виртуальному сексу.

Мы Онегина спрашивали, что такое виртуальный секс?

Онегин нагло щурился и сладко улыбался. Ну и ладно. Я уже читала в сети, что такое виртуальный секс, и могу пояснить на примере Онегина.

Сидит Онегин у компьютера и варит очередной даме сердца свою липкую любовную карамель. А дама сердца, между прочим, находится от него аж за тысячу верст. Заварила себе эта дама чай для похудения, натянула на спину собачий пояс от радикулита, «Зовиракс» от герпеса на губу капнула. Чтобы время даром не терять. Соответственно, волосы у нее кое-как заколоты, сама без косметики, зато в белоснежном банном халате из турецкого отеля.

Проглотила дама восточные сладости от нашего Онегина, запила китайским чаем и вышивает ему ответную камасутру про то, какая она томная, сонная, ароматная, с кудряшками и поволокой в глазах. И какие на ней ажурные чулочки с подвязками и белое бюстье.

И вот эти два вполне взрослых по паспорту человека сидят всё свободное время у волшебного зеркальца и рисуют друг другу сливочные чмоки.

Вопрос! Зачем это Онегину? Он ведь вовсе не дурак и не урод. С виду Онегин — скандинавская обаяшка, соломенные кудри, золотистый загар. Еще и трубку начал курить. Он себя в профиль фоткает со шкиперской носогрейкой в зубах. Дебил. Вычеркиваю.

Теперь Карачун. Это обычный трамвайный хам. Охмуряет или веснушчатых ремесленниц в кислотных косухах, или загнанных жизнью вдов, мастериц сахарного самогона.

Самогон вдовы очищают до целомудренной стерильности крупицами марганцовки и молоком. Они идут за Карачуном, как за идолом. Его вокальная жиганская романтика и наколотая готика отворяют любые сердечные замки.

Смех у Карачуна хрипл, папиросы летают по губам птицами, а железные кости обтянуты обветренной до полярной свежести шкурой. Карачун остер в мыслях и ухватист в прыжке. Взгляд, само собой, гипнотический. Но меня это никак не цепляет. Вычеркнула без сожаления.

Я вообще уже давно вычеркнула из своей жизни длинный список мужчин. Это ленивые, самовлюбленные чудовища, обожающие пиво, футбол и диван. Этих чудовищ нельзя называть принцами ни при каких условиях. Ни при каких! Даже в обмен на наше личное женское бессмертие.

— Ну, пролетариат, теперь махнем по маленькой, — по-хозяйски распорядился Игнат Тимофеевич, — и марш за работу!

Мы спустились по кружевной винтовой лестнице в уютный бар, обшитый цветной пробкой.

На круглом дубовом столе стояли наполненные серебряные кубки.

— Ого, коньяк, — принюхалась Шурка, — чей?

— Колхозный, — хрипло усмехнулся Карачун и потянулся к кубку.

— Пей, Шура, пей, — кивнул Игнат Тимофеевич, — все одно пить тут некому.

— А охрана? — напомнила я.

— Откуда? — уверенно сказал бригадир. — Тут же всё на кнопках, датчиках и лазерах. Двадцать первый век.

Карачун махнул коньяк и посмотрел на бригадира.

— По второй?

— Я больше не буду, — Онегин достал планшет, — погоду погляжу.

— Ага, погоду, — хмыкнула Шурка и подмигнула мне хитрым глазом, — опять секс по переписке?

— Причем тут секс, — Онегин раскуривал свою ароматную трубку, — циклона боюсь.

— Сопло своё застудишь? — в ладошку прыснула Шурка.

Слабая Шурка на коньяк, сто граммов ее с ног валит.

— Дура, — презрительно сказал Онегин, — компрессор разорвать может. Векторы давления накладываются. Ты в школе училась?

— Вер, чего он? — тут же протрезвела Шурка, — я же пошутила.

— Так, давайте работать, — решительно вмешался Игнат Тимофеевич, — Вера с Шурой в гардеробной щель замазываете. Стремянку я принесу. Онегин колер подбирает. Карачун лампочки в парадной люстре вкручивает.

— Я моторист, — буркнул Карачун, — клал я на лампочки.

— Черт в мелочах, Карачун, слышал про такое? — сказал бригадир. — За лампочки оплачено отдельно. А стяжку завтра начнем. 

Карачун мимоходом прижал Онегина к стене. Тот испуганно прикрыл собой планшет.

— Отойди от Онегина, — нахмурился Игнат Тимофеевич.

— А если не отойду?

— Отстраню от работы, — бригадир высморкался двумя пальцами в открытое витражное окно, — и всех делов.

— Давай, плакать не буду, — проворчал Карачун, но Онегина отпустил.

Прошел час.

Я ковыряла шпателем угловую трещину. Черт бы ее подрал.

— Вер, ты чего? — Шурка смотрит на мои яростные движения.

— Шур, я больше не могу.

— Чего не можешь?

— Видеть эти рожи, — шпатель срывает неровные края трещины, — никогда не думала, что могу так ненавидеть мужиков.

— Да брось ты, — Шурка навинчивает аппликатор, — все они одинаковые, Вер. Ни манер, ни культуры. Я вот в театре год не была, а может, и два, но все равно культурнее этого Онегина, согласись? У нас, у женщин, врожденная культура.

— Да не в культуре тут дело, — я отбиваю канаву бывшей трещины малярным скотчем, — а в отсутствии мужской натуры. Натура и есть главная черта мужчины.

— Что это еще за натура? — Шурка вставляет акриловый патрон в пистолет.

— Мужская натура — это и надежность, и прямота, и решительность. И скромность, и достоинство, и сила. Господи, я могу перечислять все эти качества до ночи. А эти рожи? Тьфу! Не могу я больше с этим мириться. Уйду я, Шур.

— Куда?

— В стюардессы, — сказала я, — брошу мир к своим ногам.

Шурка начинает хохотать. Сползает широким задом на наборный паркет.

— Чего ты ржешь? — набрасываюсь я на нее.

— Вер, можно тебя спросить?

— Ну.

— Ты давно с мужиками спала? — Шурка вытирает набежавшие слезы и достает из кармана комбинезона апельсин.

— А тебе-то что?

— Срочно переспи, — советует Шурка, — полегчает.

— А тебе полегчало, да? — снова завожусь я.

— Еще как, — кивает Шурка, — реально другой человек. Один раз в неделю.

— Что один раз в неделю?

— А то самое, — хмыкает Шурка и важно чистит апельсин.

— С кем?

— Сама считай, если две смены, это четыре человека.

Шурка довольно ржёт, смотрит на мой перекошенный взгляд и поясняет:

— Короче, пошла я на депутатскую автостоянку и познакомилась со сторожами. Сторожами там все сплошь военные пенсионеры. Они же рано на пенсию уходят. Шустрые, накачанные. И не жадные, у них пенсии хорошие плюс стоянка.

— И ты сразу с четырьмя? — гну я своё.

— Вер, ты в своем уме? По очереди. У каждого своя неделя. Уж в чем, а в дисциплине военным равных нет.

Я потрясенно молчу.

— Буквально как пацаны, буквально, — мечтательно говорит Шурка, — прикалывать обожают. Мне и в «Мерседесах», и в «БМВ», и в «Тойотах» разных посидеть дают. А иногда и поваляться, если кузов универсал, — глаза Шурки становятся совсем уж лукавыми.

— Прихватит вас ненароком какой-нибудь депутат в своем «Мерседесе»? — говорю я, — не рассчитаетесь.

— Я тебя умоляю, — Шурка ломает апельсин на две части, — а хочешь, я и тебя с ними познакомлю? Пока ты еще не стюардесса?

— Ничего ты, Шурка, не поняла, — машу я рукой и ем апельсин.

Прошел еще час.

Обед.

Мы с Шуркой выбрались на крышу и лежали на горячих листах меди. Медная крыша рождала волнение весенней атмосферы, и окружающая действительность казалась мне размытой и плывущей.

— Я растворяюсь, Шурка, — прошептала я, — прощай. Я не хочу возвращаться в мир, населенный стариками, женщинами и детьми. Я сохраню в своей угасающей памяти всё лучшее, что было связано в моей жизни с настоящими мужчинами. Их было немного, но все они безупречны, красивы и умны.

— А что же, Вер, они тебя бросили? — спросила Шурка, — если они такие хорошие, как ты говоришь?

— Причина была не в них, а во мне, — сказала я, — потому что в отличие от них я была не безупречна, не красива и не умна.

И тут на меня упала связка веревок.

А потом, как с неба, на медь крыши свалился парень в синем джинсовом комбинезоне. Волосы придавлены бейсболкой. На носу солнечные очки удлиненной формы, прозрачные, с яркими изломами и углами.

— Вы кто? — вздрогнула Шурка.

— Серега, — парень приятельски посмотрел на Шурку, потом на меня, — привет, девчонки. Загораете?

— Мы работаем, — важно сказала Шура, — мы строительная бригада. А вы домушник?

— Ну и фантазия у тебя, — искренне удивился Серега и стал сматывать веревку. На ней позвякивали какие-то железки.

— А что такого? — напирала Шура, — документы у вас есть?

— Серьезные вы барышни, — Серега мелодично засвистел и стал привязывать веревку к кирпичному дымоходу. — Этот смертельный прыжок в пропасть я посвящаю вам.

— Погодите, — сказала я, — лестница же есть.

— Лестницы не для меня, — сказал Серега, — У меня ноги разные. Одна короче другой на два сантиметра. А на веревке милое дело.

— И какая из них короче? — я присмотрелась к Серегиным ногам, — или это милая шутка?

Изоврались мужики окончательно. Хуже баб.

— Давайте измерим, — сказал Серега и достал рулетку. — Ровно два сантиметра разницы. У меня еще и голова контуженная, но рулеткой это не измеришь.

— Псих, да? — ласково спросила Шурка.

— Я два дня в ледяной трещине пролежал, — Серега приспособил на веревке что-то вроде трещотки с ручкой, — без сознания. Хорошо, невысокая была, метров пять. Собаки учуяли, дали знать спасателям. Вытащили меня. И на вертолет.

— Как романтично, — ни с того ни с сего ляпнула я.

— Обморозился, поломался, — Серега защелкнул карабины, — нога срослась, но вот не ровно. А в общем, я счастливчик, я выжил и даже не инвалид. Если не присматриваться.

— А, так вы альпинист? — Шурка сделала большие глаза. Вот лиса. Она явно шла на сближение. Еще бы, столько апельсинов съесть.

— Был раньше альпинистом, — сказал Серега, — а теперь мои вершины — эти медные крыши. Промышленный альпинист, без высоты не могу.

— Вот видишь, Шура, — выразительно сказала я, — перед нами стоит с виду абсолютно нормальный мужик.

— Вижу, — охотно согласилась Шурка.

— Но это только с виду, — жестко продолжила я, — а внутри это типичный законченный эгоист.

— Почему эгоист? — заулыбалась Шурка, поправляя челку.

— Как почему? Ему же кроме его вершин ничего в жизни не нужно, — сказала я, — ни жены, ни детей.

— Это верно, жены у меня нет, — Серега, чуть хромая, подошел к краю крыши, — и детей тоже. Да и вершин настоящих у меня не осталось. Куда мне в горы с короткой ногой?

— А чем на жизнь зарабатываете? — спросила я, — по электричкам песни поете? О горных лавинах?

— Петь я не умею, — сказал Серега, — я монтажник, сварщик, электрик, маляр. На любой высоте. Могу пройти и по отвесной стене, могу и по отрицательному углу, градусов в семьдесят. Всё зависит от производственной необходимости.

— А по вертикали? — спросила Шурка. Она явно ему льстила. Я ее убью.

— Если есть штопорные крючья, то пройду и по вертикали. Даже по ледяной. За это мне и платят.

— Сереж, а у тебя машина есть? — Шурка прижалась к Сереге, заглядывая ему в глаза.

— Есть, — Серега поправил свои прозрачные очки с яркими вставками, — в гараже стоит, только медсправку мне не дают. Цвета путаю. А до трещины не путал.

— А я, Сереж, на права хочу сдать, — вдохновенно соврала Шурка, — мне бы потренироваться. Поможешь с практикой?

— Не вопрос, — кивнул Серега, — у меня коробка-автомат, там всё элементарно.

— Ты, Шура, в своем депутатском гараже попрактикуешься, поняла? Со своими военными пенсионерами, — я оторвала Шурку от Сергея.

— Ты чего, Вер? — подняла Шурка брови.

— Ничего, — усмехнулась я, — ты же от чувств чуть с крыши не загремела. И вообще, нам пора работать.

— А кстати, вам вниз не надо? — спросил Серега, — могу одну с собой прихватить. У меня руки сильные.

— Нет, — сказала я, — вниз мы пойдем по лестнице.

— Не доверяете? Понятно, — Серега улыбнулся, не глядя сделал шаг назад и провалился в пропасть.

Мы с Шуркой схватились друг за друга.

— Сами видите, — спокойно сказал Серега откуда-то из преисподней, — я сейчас вишу только на одной руке. И могу висеть час. Я засекал.

— Тебе помочь? — спросила я, хотя от высоты тряслись поджилки.

Серега легко подтянулся и взобрался на кровлю. Он даже не запыхался.

Мы молчали, не в силах сказать ничего вразумительного.

— Ладно, пойду, — Серега помахал на прощание. 

Его руки выглядели по-настоящему сильными. Какими и должны быть мужские руки. Таких рук нет ни у Онегина, ни у Карачуна. Да и откуда им быть? 

— Завтра придешь? — спросила Шурка.

— Завтра нет.

— А послезавтра?

— Был заказ на монтаж позолоченного флюгера, — Серега прикрыл ладонью глаза и посмотрел наверх, — я его установил. Я быстро работаю.

— Жаль, что быстро, — вздохнула Шурка и достала апельсин, — вот, держи на дорожку витамины. Для головы полезно. И вообще.

— Спасибо, — кивнул Серега, — везет мне на хороших людей.

Я взяла Шурку за руку, и мы пошли к лестнице. Вначале шли, а потом побежали. И стали прыгать через две ступеньки. И отталкивать друг друга на поворотах.

Нам казалось, что Серега будет ждать нас внизу. Ну не может же все так просто закончиться. И мы бежали, задыхаясь и сбивая локти о стены.

А потом мы вылетели во двор и стали озираться. И нам все время казалось, что вот-вот мы увидим Серегу, улыбающегося, сильного и ждущего нас.

Но ничего этого не было.

Двор был пуст.

У нас не стало сил, и мы уселись на землю. И не хотелось ни о чем думать и ничего говорить. А хотелось сидеть на бескрайней земле и смотреть в далекое синее небо.

И еще хотелось ощущать себя позолоченным флюгером, радостно подчинявшимся силе случайного ветра. Хотя случайных ветров не бывает. Его надо просто дождаться.