Мираж 2. Продолжение

Вы поймете, что они уже ничему не верят и не поверят, что давным-давно забыли они о прекрасных легендах, о счастливой человеческой жизни, смирились с тем, с чем вы еще не можете смириться, и что умрут они, так и не поняв, кто и зачем привел их в этот мир.

Зайдите в дом и посмотрите, как они живут. Откройте калитку. Словно вымершим окажется двор. Лишь некогда прочные постройки сарая, навесы от дождя, сеновалы..., которыми заботливые хозяева заполняют свои дворы и которыми они когда-то гордились, говоря: «А что, кум! У меня покрепче будет!», напомнят вам о том, что здесь текла широкая хозяйская жизнь. Вы увидите собачью будку и почти ослепшего незлобивого пса, откликавшегося на кличку... «Джульбарс». Велика у людей любовь к великим именам, кличкам.

Двор окажется в кучах слежавшегося песка, щебня, прогнивших досок, старого шифера, черепицы..., которые владельцы приготовили давным-давно, чтобы отремонтировать дом с сыновьями. Но сыновья не приедут. Они приедут только на похороны. И только после похорон поправят хозяйство, продадут и уедут, забыв и поселок, и дом, и могилу батька. Постучите в окошко веранды и заходите. На веранде, скроенной из легких досок легкой рукой, вы найдете старую прялку, и вам представится тихий зимний вечер и молодая хозяйка, прядущая шерсть, тумбочка с оторванной дверкой, из которой падают учебники, игрушки, давно забывшие теплоту детских рук. Напротив веранды находится кладовая с полками, где стоят поржавевшие керосиновые лампы с разбитыми стеклами, пустые стеклянные банки и большой деревянный ящик с железной защелкой, куда складывают накопившиеся за всю жизнь вещи: пальто, шали, изъеденные молью... Вот и все их богатство.

Комнаты окажутся в небольшом убранстве: дорожки из ряднины, вытканные еще на приданое, резной намысник, где ваш взгляд найдет потемневшие упаковки с таблетками, на которых чья-то добродетельная душа написала «от сердца», «от головы», и которые, судя по пыли на них, никогда не открывались, фотографии в старинных рамках на стене, выгоревшие бумажные цветы на подоконниках, и иконы с лампадкой в углу. Многое увидите вы. Но никогда не увидите портреты владык, которые часто встречаются в учреждениях, называемых народными, как называют народным все, что не принадлежит народу. Вспомнится ли вам разрушенный помещичий дом, и не скажете ли вы себе: «Так ли все изменилось...?» Если вы приглянетесь хозяевам, вы услышите тихое слово «сынок», но не увидите слез, высушенных тоской и нечастыми письмами. Вам покажут фотографии сыновей и расскажут, какими они были в детстве, без обидных слов и горьких упреков. И о чем подумаете вы, слушая рассказ и глядя на этот мир, который тоже когда-то станет вашей жизнью? Не мелькнет ли мысль, почему так бедна земля наша на истинное благородное величие, но щедра на бездушие и невежество?

Выйдя на улицу, вы увидите всю ту же прекрасную синь неба, словно вытканную чьей-то сострадательной рукой, чтобы скрасить наши горечи и несчастья. Увидите вы и бегущие облака, тающие на горизонте, будто умирающие. Они как бы напомнят, что они тоже не вечны в этом мире. А может быть яркое жаркое солнце, которому безразличен раскинувшийся под ним человеческий мир, вызовет у вас мысль: как велика несправедливость вселенной, дающей человеку право любоваться ей, но не владеть. Или, вспомнив беды, которые принес человек земле нашей, задумаетесь, что природа поступила мудро, сделав человека смертным. Не думайте долго. Вам не разгадать всех тайн.

Спросите у стариков, где центр поселка. Центром в поселке называют обычно небольшую площадь, окруженную магазинами, больницей, бусугарней (поселковая пивная)..., словом всеми заведениями, без которых не обходится ни один народ, ни один город. Старики долго будут смотреть вам вслед. И если вы обернетесь, вы увидите, как они прощально машут руками. Так прощались они, провожая сыновей, уходивших в большую жизнь. Не сожмется ли ваше сердце от боли, когда вы подумаете, что уже больше никогда не встретитесь с ними на этой земле. И не захочется ли вам вернуться к ним, чтобы запомнить уставшие руки и глаза, похожие на замерзшие проруби. Или подумав, что ничто не возвращается на круги своя, что все, что делается -делается к лучшему, что жизнь — это вечный круговорот — успокоитесь этими чужими мыслями, которые, бог знает, по каким причинам называют великими истинами, хотя от их величия человек не становится великим, а только оправдывает свои мысли и поступки.

К центру вас будут вести все те же пыльные улочки с постаревшими от жары, дождя, стужи тополями, акациями. На улочках вам попадутся почерневшие срубы колодцев, поставленные еще основателями поселка, давно ушедшими с этой земли. Вдруг вам захочется, как в детстве, перегнуться через сруб колодца, чтобы увидеть свое отражение в воде. Вы не увидите его. Вода покрыта старыми листьями. Стены затянуты паутиной. На покосившемся вороте болтается чудом уцелевшая поржавевшая цепь, тронув которую, вы услышите тихое звяканье. Вокруг колодца растет бурьян, жертвой которого становится все, заброшенное человеком. Поближе к центру улочки станут шире и чище, лавочки исчезнут, дома покрепче: каменные с высокими заборами и воротами, окнами, закрытыми диким виноградом, проходя мимо которых человек любопытный всегда испытывает особое неудовольствие. Попадутся вам и колонки с жесткой, словно обжигающей водой, тротуары: бетонные плиты, уложенные поселковыми умельцами в том состоянии, которое почти никогда не покидает человека русского, и вошло в такую привычку, что, кажется, и рождается он в этом состоянии.

Не доходя до центра, вы увидите стадион с футбольным полем, беговыми дорожками, хоккейными воротами, баскетбольными и волейбольными площадками, свидетельство того, что поселку не чужд и спорт. Однако заросшее все тем же нашим бурьяном футбольное поле и крепко вытоптанная широкая извилистая дорожка, ведущая от стадиона к красному кирпичному зданию с вывеской «Чайная», которое в поселке называют бусугарней, говорит и о том, что в поселке предпочитают занятия более существенного рода. Возле стадиона стоит небольшая трибуна, предназначенная для поселкового начальства, появляющегося перед народом в то время, в которое не появиться нельзя. Такие трибуны часто строят на один манер. Что поделаешь! Такова уж рука нашего мастерового, привыкшего больше ладить с крепким напитком, чем с древним ремеслом наших дедов и прадедов, возводивших терема, церкви...

Низ трибуны с трех сторон обшит досками и пуст. В нем можно прятаться, что удобно для поселковых мальчишек, особенно любящих играть в широко известную, но печальную игру войну. Может быть, вам удастся увидеть бегающих по стадиону, вокруг трибуны мальчишек с веселыми лицами, веселыми криками, деревянными автоматами, пистолетами, шашками, как они в шутку убивают друг друга, словно нет у них другой игры. Посмотрите, с каким азартом они стреляют друг в друга, рубят... Не правда ли, грустная картина. И вряд ли вы найдете ее на полотнах художников. Они предпочитают картины более серьезные. А не почувствуете ли вы еще большую грусть, если вам случится увидеть на трибуне странную фигуру. Она размахивает руками перед стадионом и выкрикивает какие-то слова. Вы никогда сразу не догадаетесь, кто это?

Понаблюдайте за ней. Она окажется похожей на артиста, репетирующего непонятную роль. И вы бы поверили, если бы вместо трибуны была сцена. Можно принять ее и за пьяненького, часто путающего свое место в жизни. А порой за чудака-человека, решившего повеселить себя от скуки, или высказаться о том, о чем высказывается человек русский, когда у него крепко накипело на сердце. Все это не так. Это юродивый или, как говорят, «пришибленный», которого вы встретите в любом поселке. Бог знает, откуда они берутся и приходят на землю нашу. От деда я слышал, что это люди, обиженные богом. Рассказывал он о них с жалостью и грустью, со всеми теми чувствами, которые, как я понял, говорили о его большой и доброй душе, воспринимавшей беды человека на этой земле, как его испытания перед уходом в другой мир. Может быть, придет вам на память старинная и печальная легенда о вечной борьбе дьявола и бога за душу человека. И спросите вы себя: кому подвластна душа человека в нашем мире? почему так непрочно устроен наш ум? Не вызовут ли эти мысли у вас страх? Не позавидуете ли вы помутившемуся уму юродивого? Или как человек равнодушный равнодушно посмотрите на беснующегося человека среди чистого светлого ясного дня, вздохнете, скажете: «Слава богу, что я не такой...», а то, насмешливо улыбнувшись, промолвите: «Бог и дьявол. ХМ.», и пойдете дальше.

Заасфальтированная дорога, которая неожиданно появится под вашими ногами, уставшими от кочек, выведет вас к железнодорожному вокзалу: невысокому крепкому зданию из кирпича. Построено оно еще в то время, которое помнило молчаливых станционных смотрителей, умиравших в одиночестве на российских сонных полустанках. Судя по волнистым стенам, здание несколько раз перестраивалось, но, как говорят, в люди так и не вышло, впрочем, как и многое у нас на Руси. Зайдите в вокзал. Вы увидите тесное помещение с окнами, одетыми в решетки, которые очень любят сильные мира сего, стены, выкрашенные красным цветом, который тоже по вкусу все тем же сильным мира сего. Вдоль стен расставлены фанерные лавки с исписанными спинками, на железных ножках с железными исцарапанными подлокотниками.

На стене висят круглые электрические часы с вечно запаздывающими стрелками, картина, где нарисован стол, а на столе разрезанный арбуз и дикая утка, сочетание, которое уже давно не увидишь на столе русского человека, привыкшего сейчас только хлебосольничать. В углу, который вызывал особое пристрастие русских писателей, описывавших жизнь бедных чиновников, стоит электронный кассовый аппарат. Трудно понять, зачем его поставили. То ли для украшения, чтобы разрушить грустное впечатление, то ли для того, чтобы напоминать желчным лицам, что не все у нас лыком шито, что век могущественного атома не чужд и нам.

На аппарате на веревочке болтается табличка, так въевшаяся в наши души, что мы даже приходим в шоковое состояние, если не видим ее на дверях наших столоначальников. Рядом с кассовым аппаратом на деревянном табурете оцинкованный бачок с водой и алюминиевой кружкой, прикрепленной небольшой цепочкой к дужке бачка. За окном «Касса» спит немолодая женщина с уставшим лицом, положив голову на кипу амбарных книг, а на лавках пассажиры, ожидающие поезда, который, судя по словам дежурного, бог знает, когда придет и придет ли вообще. От дежурного вы услышите о вечно опаздывающих поездах, пассажирах, которых он назовет бестолковыми, жалобы на жизнь, обо всем том, что расскажет вам русский человек в том положении, из которого его не вывели ни один великий, никакие эпохи, называемые тоже великими.

Вы поймете, как бедны его представления о жизни, как груб язык и ум. В его голосе вы услышите голоса всех подневольных, которых Владимир обратил в христиан, Петр Первый в европейцев... Может быть, почудятся вам их лица, глаза... И не зададитесь ли вы снова вопросом, почему судьба обрекает одних на жизнь станционных смотрителей, ремесленников, а другие становятся владыками, великими... Не покажутся ли вам миражом великие идеи, пытающиеся устроить земное счастье. Вспомните, сколько жестокости и крови приносили они. Или промелькнет у вас более глубокая мысль, что великие идеи о земном счастье слишком рано приходили на нашу землю, как и их создатели. Выйдя из здания, вы увидите маленький сквер с акациями. Среди акаций находится большая отбитая гипсовая чаша, заполненная мутной водой, которая покрыта разным хламом.

В середине чаши стоит гипсовый обрубок — остаток фонтана. Вокруг чаши лавки с отломанными спинками, на одной из которых спит, уткнувшись в сиденье, мужчина в разорванной железнодорожной спецовке, видимо, станционный рабочий, пришедший недавно из бусугарни. На привокзальной площади клумба с высохшими и забытыми цветами, обложенная красным кирпичом, автобусная остановка, на которой валяется железный каркас будки. Словом, куда бы вы ни обращали свой взгляд, вы увидите всю ту же нашу разрушающую бедность, глядя на которую, невольно испытываешь стыд, что ты человек. И не этот ли стыд заставляет русского человека лепетать перед иностранцем, а иной раз разражается в купеческую вакханалию перед своим соотечественником.

С привокзальной площади узкая бетонированная дорожка приведет вас к длинной постройке, одна половина которой выложена кирпичом, другая сделана из досок. Над постройкой висит густая тяжелая пыль, сквозь которую вы с трудом увидите солнце. Это заготзерно. Возле большой разгрузочной площадки стоят высокие многотонные пульмана с зерном. Пульмана с площадкой соединяют широкие доски, по которым рабочие таскают мешки. Лица и одежда рабочих покрыты пылью, волосы всклокочены. Они хрипло выкрикивают, когда поднимают и разгружают мешки, часто бросают работу, откашливаются, вытирают руками лоб, садятся на деревянные ящики и достают вино... Пройдитесь по поселку и вернитесь снова к заготзерно. Вы увидите ту же самую картину. Эти люди будто замкнуты в мир густой пыли, к которому они уже привыкли и из которого не видят выхода. Как много еще таких мирков на земле нашей. Они словно не подвластны времени, словно бессмертны. Умирают эпохи, умирают их создатели, а мирки остаются.

И не они страшны, а их вечность. Прислушайтесь. Вы услышите шум времени, которое уносит силу и молодость этих людей. Вы увидите, как разрушаются их лица, глаза... И не эти ли мирки, сонные полустанки порождают печально известную привычку у русского человека «быть во хмелю». Не этот ли труд, который почему-то у нас называют облагораживающим душу, не возвышает человека, а превращает его в подручного человека. По деревянному настилу, сделанному из шпал, которые уложены между железнодорожными рельсами, вы пройдете к большому строящемуся зданию. На его стенах висят транспаранты с призывами, на которые уже давно махнул рукой человек русский. Жест, как известно, чисто наш. В последнее время он приобрел большую популярность, впрочем, как и слова, сопровождающие подобные жесты. За строящимся зданием вы увидите здание поменьше и очень старое «Депо», как и все в нем, — кузница с поржавевшим кожухом, токарный цех с деповскими станками (ДИП — догоним и перегоним), слесарная мастерская, паровозная яма с паклей и мазутом. Возле «Депо» — путевые тупики с паровозами, окна которых забиты досками, вагонные платформы... Если вам захочется поговорить с начальником депо, вы услышите то, о чем можно догадаться, глядя на слесарей, токарей в шахтерках, пропитанных соляркой, среди которых вы найдете молодых парней, старое, словно допотопное оборудование, сохранившееся только благодаря русской смекалки, которая пошла от нашей бедности, заплатанную крышу, тормозки рабочих, засыпанный металлическими стружками пол, умывальник, сваренный из толстого листового железа, умирающие в закопченных гарью окнах солнечные лучи... И неужели вы не поймете, что прошлое, которое так блистательно заклеймили наши не менее блистательные историки, так и не ушло в прошлое.

За пропахшей паровозным дымом посадкой, которая тянется вдоль железнодорожного полотна, убегающего к шахтам, находится парк с невысокими и редкими, словно болезненными кустами сирени. В парке вы не увидите аллей, беседок... А догадаться, что это парк, можно по входу, сделанному из двух выструганных и выкрашенных бревен, вкопанных в землю, к которым прибита перекладина. С перекладины свисает проволока с небольшой доской, где указано, что это парк, и обычно громкое название... «Победа». Разбивают такие парки по привычке, которую завел у русского человека еще Петр первый. В середине парка стоит летний клуб с дощатыми стенами, на одной из которых канцелярскими кнопками приколота афиша: лист бумаги с названием кино, началом сеанса. Недалеко от клуба встретится танцплощадка, огороженная металлической сеткой. За сеткой расположено деревянное покосившееся полукружье для поселкового оркестра. А через дорогу от танцплощадки — известное всем в поселке здание. Среди других зданий: больницы, дома быта, продовольственных и промышленных магазинов это здание отличается крепкими стенами, новой крышей из шифера, большими светлыми окнами, дверьми, сшитыми из толстых досок. Это — бусугарня. Откуда пришло это слово — бог его знает. Много на Руси слов не русских, впрочем, не только слов...