Λ

…а еще, помнишь, было лето (февраль и минус ноль пять), когда я пришла к тебе в подаренном женихом свадебном платье Вивьен Вествуд («красавица, какая красавица...», — прямо как в том любовном романе Романа с Большой Буквы), и произвела впечатление 

И я сказала, что Онн ест Любовь. И он уже съел душу мою постсмертную, и сердце мое бескровное, сожрал со всеми потрохами, ничего почти (тебе? себе? мне?) не оставил; смотри — от меня лишь тень, наскальная, неверная; и ты глядел на меня с безжалостью в гиблых омутах, на дне которых плескалась то ли ласка, то ли тоска, и говорил, что нет у тебя ни души, ни сердца, всё ты ну врешь ведь, а есть только книги и песни, и печёнка, нежная, пряная, в холодном белом настоянная... 

И тогда я заливалась не жемчужным смехом, но горючими слезами, потому что — нечем крыть, милый. Никогда я не была защитна перед тобой...

И тогда я змеюсь татуировкой на твоем не виске, но в подреберье, вьюсь лозами вокруг шеи, а ты касаешься горячими сухими губами моих запястий, и произносишь — Lorem ipsum. Я слушаю, опустившись на старенький лоскутный коврик у твоего кресла, оплетя руками твои (артритные?), укрытые пледом, колени, положив на них свою скульптурную голову; а ты гладишь мои (ах, такие темные) волосы, и они становятся цвета пепла... И тогда ты тихо (но я слышу) шепчешь на испанском: «only Onmyoji knows what the perfect witch should be like...» 

Всему наступает Юдоль, милая. Всё летит в Юдоль. А я так хочу, чтобы не Лета не кончалась, но чтоб прилетел астероид!..

«Больные серые будни идут унылой чередой. Они похожи на мрачные сны, безрадостные и утомительные, после них жить не хочется», — читаешь ты из Книги, и мне хочется плакать так бессильно, так бесконечно темна моя печаль...

«Юдоль» как тот слон, которого ощупывали слепые, только воображаемый ненадежным погонщиком; к ней с какой стороны ни прикоснись — под ладонями лишь текучий песок да клочья тумана. Зрячему чтобы её не рассмотреть, но увидеть, нужно подобрать любой валяющийся в придорожной пыли кохинор, а лучше два, и выколоть (наконец) ими свои прекрасные глаза. И бросить их в озеро, но лучше в пруд, к ногам раскладывающего не Таро, но Руби, бога всех кроуликов; чтобы из радужек он выдумал не простые, но одиннадцатиконечные, звезды, и чтобы их сияющий путеводный свет...

Кстати, о Боге. Что он не умер, а зверски убит, давно и доподлинно известно всякому, курившему масскультный букварь для самых маленьких, с Ницше на суперобложке. С точки зрения мировоззрения и банальной эрудиции, не каждый локальный индивидуум, исходя из позиции парадоксальности эмоций этических иллюзий, способен игнорировать тенденции утопического субъективизма к мистифицированию абстракций; поэтому, сейчас ось дискурса вращается, по сути, вокруг всего двух неизвестных точек опоры, заданных еще Хайдеггером (или Егермейстером?..): «кем?» и «как?» 

По одной из версий, Бог-акционист, оставшись в обезлюбившем мире один-одинешенек (совсем как мы, милый, шопенгауэровские «ты да я», алхимические жених-и-невеста, alleine zu zweit, неразмыкаемый уроборос), один на один с опасной бритвой (solingen?), — воспользовался ею хоть и предсказуемым образом, но предельно вычурным способом, покончив с собой в атмосфере тотального эстетства и 16-миллиметровой некро-пленки.

Под стрекот кузнечиков, под всхлипы Наттрамна, под мерный стук маятника о колодец...

Под тягучие стоны Глушителя, и никакого тебе Вивальди.

И никакой тебе музыки волн, музыки ветра, а «ленинградкой» оземь, и зазубренный обломок грифа — Сыну. Играй, Плоть На Кости! Вколоти риффы по колки в пустую утробу Матери Земли, чтобы зачла она Нового Агнца! Кевина, но не Ломакса, Иисуса Христа из Нью-Гэмпшира, на сцене бытия распятого, к перевернутым смыслам приколоченного!..

Чтобы бледное пламя его ненависти летело неотвратимым псом-призраком, а лучше двумя — Стыдом и Срамом, — и чтобы выжили только любовники. Только тайные возлюбленные. Самые секретные агенты, под прикрытием Шейда и Кинбота... 

«Ересь», — бросаешь ты, и я завожу новую черную пластинку (если проигрывать ее задом наперёд шесть дней, шесть часов и шесть минут, можно вызвать восход Денницы-Звезды). 

— ...неугасимый огонь возблистал над Золотым Вавилоном, и плоть ангелов с небес наземь пала, и с яблони от яблока слетел лист-апокрифист!.. — в голосе Провозвестника бархат и металл и звериный рык: так херувимы поют песнь Последней Весне, так сирены ловят сверхчеловеков в мутных водах инобытия...

Попался! (Но не спеши ликовать: имея дело с колдуном из метафизического собеса, ни в чем нельзя быть уверенной - очень старая школа! Даже надежно спелёнутый поддельной гностической сетью, он не факт, что не держит за спиной средний безымянный окольцованный палец Фродо).

«Если Вечность пахнет Нефтью, то чем пахнет Юдоль?» — задаешь ты резонный вопрос, и я гадаю на Книге. «Из гроба ударяет не тленом, а нежнейшим запахом парфюмерии — чем-то сладким и цветочным», — и это точно не землистая Черная Орхидея! Праведные мощи могут пахнуть только ладанным Эдемом, из акварельной неги которого еще не изгнана Ева-Пантюшенкова...

«Юдоль» как раскачивающаяся на висельном суку колыбель, куда каждый волен положить своего Алёшеньку; как дрейфующий в бухте Острова Мертвых летучий философский пароход, и нет ни причала, ни связи с мостиком; как высокий бетонный забор с каллиграфически выведенным на нем «ХЛЕБ» (и кто-то обязательно сломает о него железные зубы); как бескрайний погост, покинутый Комендантом; как стрелки без циферблата — всё, что осталось от разбитых биологических часов человечества; как не выдавшая образцовому читателю Эко тайн третья часть Поэтики Аристотеля; как сонмы Святых, уносящихся в бесконечность; как самая жгучая слёзная в заупокойной мессе; как... «тише, тише», — ты прикладываешь лёд к моему пылающему лбу, и баюкаешь, как маленькую

Жар-голова...

Утренний свет,

Но ничего

Светлого нет

Всему приходит Юдоль. И полиграфический макет этого мира набит опилками уже по самое ненасытное горло, а нам с тобой пора

Tanz — mein Leben — tanz

Tanz mit mir

Tanz mit mir noch einmal

In den puren Rausch der nackten Liebe

...

Не знаю, каким будет оно, Запретное?

Михаил Елизаров. Юдоль