Eppure ti amo

Меня держала за ноги земля

Медленно любила, пережёвывая

АукцЫон

 

Обувь. Да, прежде всего, всё-таки обувь. Все твои грехи, закосы и косяки, — всё на ней. Это лицо. Отношение к обуви — дагеротип всей личности. Можно источать сандал и амбру как Бог, страдать под тяжестью рыжих колец и цепей, но пятнышко грязи на стоптанных башмаках поставит на тебе несмываемый крест. Еще профессиональный взгляд на кисти рук, зубы. Здесь всё, как в паспорте. Карта судьбы, карма, твоё прошлое, настоящее — вот оно, грязью, чужой кровью под корявыми ногтями. Весь интерфейс считывается мгновенно, но само лицо не в счёт, — лицо может врать.

 

С его обувью, как ни странно, всё было в порядке. Как и с руками. В них, вытянутых и дрожащих, он нёс перед собой Чёрный Квадрат Малевича, без рамки, будто икону. Прячась за ней, пряча улыбку и ужас. А может, это и вовсе всадник без головы, — мог ли я знать? Малевич придумал портал, куда без труда может исчезнуть мир, как в шляпе фокусника, была бы палочка поволшебнее. В Чёрный Квадрат ныряют психи, подобные мне, ибо там не понять и не определить масштабы разрушений. В чёрной комнате все кошки серы, в чёрном квадрате все психи — невидимы.

Этот скрипнул дверью, вошёл, огляделся, неизвестно, на что расчитывая. В любом случае, он был просто тенью на стене, пока не вышел из сумрака и не заговорил.

 

— Она старалась не смотреть в глаза, — без спроса усевшись на стул, сказал незнакомец так, будто мы прервали разговор только вчера и он великодушно дал мне ночь на размышление, — и в этом было человеколюбие, поверьте. Она знала, что может убить, просто распахнув глаза. Девочки, да почти все, знают это о себе с детского сада. А я вот не знал. Я был не готов. В молоке моей матери не было тех антител, что дают иммунитет от любви.

 

Я не стал разгонять флёр, что подогнала вселенная в плавильню этого утра, а закинул ногу на ногу, закурилл и сделал внимательным лицо. Так начинают писаться романы, чуть меньше детективы, а так же всякие странные побрякушки из букв в том числе. В любом случае, мою мысль ориентировало то, что я видел траекторию его полёта к моей двери, и она начиналась от

 

-Да, вы правильно заметили. От наливайки. Она там, через дорогу. И что? Из её окон отлично видно вашу студию.

 

— У меня есть пара лишних минут, — сказал я, медленно пуская кольцами дым, — пожалуй, я готов отдать их вам. Но попытайтесь не утомить меня, раз уж пришли. Чем могу быть полезен? — Порой карты, разбросанные в пространстве окружающего щедрой рукой Сеятеля напоминают осколки разноцветных зеркал, слепить их воедино — непомерно, выходит не пойми что. Поэтому, проще дать будущему произойти самому.

Я отпустил вожжи и развесил уши.

 

— Не знаю, у меня возникла странная идея, когда я наблюдал за вами воон из того окна. Мне кажется, вы из того же теста что и я, вы способны понять. Но сначала о сути. Меня накрывало всегда, с раннего детства, сколько себя помню. Это было похоже на грипп. В детском саду, в школе, в институте. Я болел этим. Хотя, надо признать, эта болячка имеет особенности. Вряд ли я скажу об этом что-то новое, все эти песни перепеты миллионы раз, но, если гипотетически допустить, что мы хоть и высшая форма, но в каком-то смысле всё же биороботы, как ни крути, поэтому у меня есть подозрение, что мой бортовой комп имеет брачок, изъян, практически со дня сборки, и сбой моей программы именно в той плате, что отвечает за размножение. Да, звучит примитивно. Но как заставить биороботов воспроизводить себе подобных? Конвейера нет, нас отпустили в пруд, как мальков, мы должны делать всё сами, но вся фишка в том, что всё делается втёмную, без объяснения причин. Нам нужен побудительный мотив. Пинок под зад. Нас нужно использовать так, чтобы выглядело естественно, будто это мы сами хотим на свою жопу приключений. Как это сделать? После долгих размышлений я пришёл к выводу, что здесь всё поставлено на кон, буквально всё, все чувства, запахи, голоса, вся химия, всё построение окружающего мира, его разнообразные формы и порой немыслимые проявления, его красота — всё заточено только для одного — чтобы побудить меня и её к соитию. Между нами должна щёлкнуть искра и плевать, если она может свалить быка, плевать, если она убьёт одного из нас. Кто-то следующий встанет из нашего праха и поступит так же, и потом еще и ещё. Да, прописные истины, но от этого не легче. Задача сверхважна, нам отсыпано на её решение с таким избытком, что не удивительно, некоторые платы перегорают уже при сборке. Возможно, в высших сферах, где-то там есть свой небесный Китай. Пусть для кого-то шутка, но к моменту полового созревания, я по полной ощущал себя ущербным. Я всё больше убеждался, что у меня там вывих, отпаялся какой-то проводок в башке. Вы же знаете эту измочаленную как половая тряпка, метафору «разбитое сердце»? Так вот, я рано узнал, что это. Но самое хреновое — к этому нельзя привыкнуть. Я страдал этим, как люди болеют ангиной, воспалением лёгких, дизентерией. Только разбитое сердце не обработать зелёнкой или перекисью. Нет смысла перечислять объекты вожделений, они стерлись, в них нет смысла, это может быть вовсе одно лицо, одно рыло, одна мишень. Они не важны, и они не виноваты.

 

Чтобы сбавить пафос, размять ноги и отделить абзац, я встал и включил чайник. Мой визитёр поставил монолог на паузу, с содроганием закатил глаза в себя, и методично, размеренно клевал носом тишину, по капле. Где-то в зазеркалье, почуяв плагиат, встрепенулся Пастернак. Я разлил кофе в чашки, оттопырил мизинец и большой, вопросительно побултыхал воздух пальцами перед ним: «Сахар?»

— Нет, спасибо.

— Я слышал версию, что те, кому разбили сердце, становятся инкубами при жизни. Это так?

Мой вопрос провалился в бездонный колодец. Он молчал, но так красноречиво... Потом заговорил снова.

— Так продолжалось, пока я единственно возможной тропой не набрёл на алкоголь. Вот тебе и зелёнка, и перекись водорода, и антибиотики, подумал я тогда. Это казалось кардинальным решением проблемы. Теперь я мог влюбляться и влюблять в себя, не опасаясь сдохнуть от передоза. Алкоголь прощал и списывал все долги. Да, пожалуй, инкуб, вы правы. Но у меня есть оправдание — не я начал эту игру. Тропинка продолжала виться и очень скоро алкоголь и женщины привели меня в настоящую столицу грехов — Наркотики. Теперь я был дома. Круг замкнулся.

— Ад?

— Да.

— Но вы неплохо выглядите, надо признать. Короче, к чему вся эта исповедь?

— Вы ведь помните эту сказку, русскую, где Иван-царевич, кажется, поэтапно ныряет в три котла, что-то там, кипяток, молоко, что-то ещё... ? Не помню дословно её суть, но, попав в конечный пункт назначения, я понял, что по кругу ныряю в эти три котла. Пытаясь перебить очередную любовь алкоголем, а алкоголь наркотиками, я просто переключаю скорости на байке, что несёт меня в пропасть. Всё просто. — Он допил последний глоток кофе и картинно разжал пальцы. Чашка звонко лопнула и рассыпалась по полу осколками.

— У меня к вам предложение. Не знаю, что страшнее из этих трёх грехов, но я хочу избавиться, я перепробовал всё, на мне негде ставить печать. Да, совершенно дикая мысль, но если получилось у Оскара Уайльда, то почему бы не получилось у вас? Напишите мой портрет. И пусть это будет терапией, экзорцизмом, отчиткой, всё что угодно, мне всё равно. Перенесите на холст все мои страсти. У меня вдруг возникла вздорная идея встретить смерть в белой рубашке и с чистым лицом. В покое, без всяких любвей. Вы поможете?

— А гонорар?

— Я оставлю этот портрет вам, как гонорар. Это вполне достойно, так как знаю, это будет шедевр.

— Вы пьяны?

— Конечно. А что это меняет?

Меня раздирали несколько противоречивых чувств — вытолкать его в шею, рассмеяться, и начать прямо сейчас.

 

Победило последнее.

 

Я изгонял из него чертей две недели. Поначалу парень оказался крайне неусидчивым. Приходил через день-два, всегда убитый в хлам, без тормозов, размахивал руками, рассказывал длинные сторис за жизнь, читал моралитэ, нёс пургу, плакал. Иногда я сам выволакивал его из наливайки, тащил за шиворот через дорогу в студию, усаживал на стул. Он требовал выпить, кричал, хохотал, плевался, требовал разорвать контракт, швырял какие-то мелкие деньги. Иногда я даже подливал ему догнаться... 

А сам внимательно ловил всё это на кисть.

 

Работа шла и что-то стало с ним меняться. Он всё больше приходил трезвым, собранным, подолгу молчал, глядя в окно какими-то другими глазами. Я пытался поймать это выражение спокойной, умирающей осени, остывающей красоты, смирения, принятия. Иногда удавалось, иногда нет. И даже дверь с каждым его появлением стал скрипеть всё тише.

Однажды я не заметил, как он вошёл. Он стоял за моей спиной и наблюдал, как я наношу последние мазки. Тут я его увидел, захотел что-то сказать, но он приложил палец к губам. И всё смотрел на портрет.

— Наверное, в этом должен быть какой-то смысл? — Наконец выдавил из себя кривую улыбку. Я пожал плечами.

— Ну, вы тут так разгоняли про любовь... Кстати, вы действительно ставите любовь в один ряд с аддиктивными расстройствами?

— Раньше да. Сейчас, пожалуй... Пожалуй, всё же, эффект есть, вы знаете. Имею в виду этот портрет. Нет, я пока ещё не готов полностью уйти к Малевичу в его Чёрный квадрат в белой рубахе и с чистым лицом, но определённые сдвиги я чувствую. Вы хорошо, поработали, старина. Да, ваша техника революционна, прямо скажем. Без иронии.

— А как иначе? В том, что вас пожирает, любви нет. Это сбой программы, Мара, морок. Отсюда и колесо, в котором крутитесь, прыгая из котла в котёл. Не примите за моралитэ, так, взгляд певца на свадьбе. Со сцены иногда чётко видно, кто чем дышит, кто из гостей ещё не познал невесту, и кто действительно жених. Здесь я применил одну из магических практик дона Хуана, если вы в курсе миров дядюшки Кастанеды.

— Нет, не в курсе, но доверяю вам. Вы правы, дать точное определение любви — это Эверест. «Много званных, да мало избранных». Многие пытались и пытаются, многие замёрзли на пути, многие сорвались в ущелья. Но самое трудное — вернуться, спуститься вниз с этой горы. Пожалуй, я один из тех, кому это удалось по-тихому, с вашей помощью. По крайней мере, надеюсь.

Больше не сказав ни слова, опустил мне руку на плечо и ушёл.

 

На этот раз дверь... НЕ скрипнула.

 

Зато скрипнула, когда ПОЧТИ СТОЛКНУВШИСЬ, сквозь него в студию с шумом влетела Нина, волоча сумку с продуктами и переноску с двумя стаканчиками кофе.

— Слушай, Джон, а ты чо, правда что ли такой самый модный в Мухосранске? — Начала она, подбоченясь, — не, ну блять, ну трубку-то можно взять хоть раз за две недели?!

Я сделал брови домиком и виновато уткнулся лбом ей в плечо.

— Прости, я работал...

— С ним, что ли? — она кивнула головой в сторону двери, — это тот пиздастрадалец, о котором ты рассказывал? Ну и как успехи? Кстати, а чо он не в окно, вниз головой? Хотя, первый этаж...

 

— Ты знаешь, поначалу я хотел слепить из него героя, или антигероя, такого себе мученика любви. И под этим соусом возбудить в нём «кровькишкираспидорасило», чтобы шумно и слёзы. Но потом вдруг смотрю, а тут — осень, романтИкъ, достать чернил и плакать, закалабродила какая-то лирика в башке, вспомнил, что бывают истории и без трагического хеппи-энда, захотелось кофе, тепла и я мысленно вызвал тебя.

А его отпустил.

 

 

— А ну-ка...

Она подошла к станку с портретом и застыла. Пару раз перевела взгляд с портрета на меня и обратно.

— Знаешь... судя по этой горе кисточек и эскизов, времени и сил ты не жалел, но вышло всё равно бледновато. Сколько ты с него содрал?

— Ничего. Только этот портрет.

— Да? Продешевил, однако. Хотя, если учесть, чего ты нагрёб в себя таким «неделанием», — надеюсь, оно того стоило.

С подчёркнутой серьёзностью глядя мне в глаза, она развернула станок.

 

Холст был чист. 

 

 

Соавтор и литературный ланиста Н. Ясновская