Зверьё моё

Спикер

Первое моё знакомство с этим ушастым произошло, когда мой друг заявился ко мне в гости, держа его за пазухой.

Выпустив щена на пол в прихожей он гордо объявил: — Вот, смотри! Теперь у меня вот такой пёс!

«Пёс» в свои три месяца был размером с брезентовую рукавицу. Маленький, рыжий, со смешной, чуть сморщенной, мордашкой, щенок кокер-спаниэля. Моя немецкая овчарка, прибежавшая на звук открывающейся двери, с интересом принюхивалась к щену. Тот не испугался большой волчицы, отважно подошёл к ней на ещё не очень послушных лапах и... лизнул её в нос. Ничего более безумного он сделать не мог. Нос у нас заживал после недавней драки на площадке с парочкой не очень воспитанных ротвейлерш, и трогать его не рекомендовалось даже любимому хозяину, то есть мне. Больно волчица не кусалась, конечно, но руку зубами прихватывала довольно ощутимо. Поэтому я невольно рванулся к щенку, готовясь подхватить его на руки, чтобы спасти от заслуженной трёпки. Но моя собака повела себя так, как и должен вести себя воспитанный сучень при виде детёныша. Она улеглась на пол, носом (больным!) придвинула щена поближе к себе и стала заботливо вылизывать это мелкое чудовище. Тот нахально развалился на спинке, подставляя под длинный розовый язык своё голое круглое пузо, и тихонько попискивал.

— Ну, вот и познакомились, — констатировал мой товарищ: — Кстати, его зовут Спикер.

Щен рос быстро. Когда ему стукнуло шесть месяцев и все необходимые прививки были сделаны, мы взяли его в первый раз на газон, где всегда гуляли с собаками. Моя овчарка вышагивала чуть впереди, настороженно оглядываясь в поисках возможной опасности для мелкого, а этот балбес семенил у неё под пузом, то и дело пытаясь сквозануть куда-нибудь в густую траву. Пару раз ему это почти удалось, но добровольная нянька не дремала. Каждый раз она аккуратно брала его зубами за шкирку и возвращала на дорожку. Других собак она к нему не подпускала. Делала «крысу», морща нос и оскаливая клыки, вздыбливала шерсть на загривке, всем своим видом показывая, что разорвёт любого, кто перейдёт границу очерченного ей защитного периметра. 

Когда Спикер приходил вместе со своим хозяином к нам в гости, ему позволялось всё. Он отнимал у волчицы её любимые игрушки, мог нахально залезть носом в её миску в тот момент, когда она сама ела, кусал её за лапы, играя — та безропотно сносила всё.

Во время прогулок она всё так же яростно защищала его от атак более крупных и сильных собак. А этот... Он вырос нахальным и скандальным гадом! Обычная его развлекуха была такой: подлететь к большому псу, обматерить его по-собачьи и, когда оскорблённый в лучших чувствах кобель яростно набрасывался на него с мыслью оставить от рыжего наглеца только лохматые уши, шустро свалить. Конечная точка его ретирады всегда была одна — под животом у моей собаки. И когда разъярённый преследователь уже предвкушал скорую и сладкую месть, его встречал страшный компостер овчарочьих клыков. А мелкий ушастый в момент драки бегал вокруг и кусал врага за задницу. Учитывая, что кобели никогда не дерутся с сучками, то победа обычно оставалась за этой сладкой парочкой. И когда погрызанный и униженный противник отбегал в сторону, на ходу зализывая шрамы, его провожал издевательский звонкий лай кокера. 

А вообще Спикер был ужасным трусом. По идее, он относился к охотничьим собакам. И один раз мы с товарищем решили, что его надо приучать к охоте на уток. Сказано — сделано. Загрузились в машину и отправились на Карельский перешеек. Добрались до озёр системы Вуоксы, славящихся обилием водоплавающей дичи. Наш охламон радостно носился по неглубокой воде у берега, звонким лаем распугивая всё живое в радиусе нескольких сот метров. Команды и уговоры не подействовали. Пришлось надеть на рыжего намордник, чтобы заткнулся. Он успокоился, обиделся и понуро шлёпал по воде в хвосте нашей маленькой колонны.

Продравшись через камыши у берега, мы увидели, наконец выводок на воде. Товарищ тихо снял ружьё с плеча, прицелился... Грянул выстрел. В следующий момент Спикер оказался у меня на руках. Как он запрыгнул на такую высоту, я и сейчас понять не могу. Дрожа всем телом, скуля, он отчаянно пытался просунуть ушастую башку мне подмышку. Закончилась охота тем, что товарищу самому пришлось доставать подстреленную утку из достаточно глубокой воды. А рыжий мерзавец так и сидел у меня на руках. И стыдили мы его, и пытались тренировать, стреляя в воздух — бесполезно. Пёс боялся выстрелов панически, несмотря на гены и отличную родословную. 

Охотника из него не получилось. Охранника дома — тоже. Как-то раз, когда мой друг был на работе, а ушастый охламон оставался дома один, квартира была вскрыта и ограблена. Вынесли всё, что не было прибито гвоздями. Когда же хозяин вернулся домой и, обнаружив взломанную дверь, в панике ворвался в квартиру, из-под дивана как ни в чём не бывало вылез Спикер. Видимо, он решил, что главная драгоценность в доме — это он, и спрятался от греха подальше. Даже не гавкнул ни разу! Иначе соседи услышали бы. Голос-то у него всегда был громкий и полаять он любил. А тут — ни звука. 

А ещё он был заядлым помоечником. Ни одна покрытая плесенью кость, найденная на улице, ни одна сгнившая селёдочная голова не избегли его пристального внимания. Причём, мелкий мерзавец сначала обязательно должен был изваляться во всём этом, а потом алчно пожирал находку. И возвращался к хозяину, грязный, вонючий, но безумно довольный. Каждый раз он получал за это поводком по предпопию, но при первой возможности повторял то же самое. 

И, тем не менее, все мы души не чаяли в этом рыжем гаде. Потому что он был ещё и очень трогательным порой. Хозяин наорёт на него, выставит из комнаты, а он уляжется в коридоре носом к нам, и ползёт потихонечку назад. Миллиметр за миллиметром. Чуть сдвинется, замрёт. Подождёт, посмотрит — не ругают и не гонят. Ещё на сантиметр ближе... И так до тех пор, пока опять не оказывается в комнате. Смотреть на эту клоунаду без смеха не мог никто! Его желание снова оказаться «в стае» было настолько умилительным, что, естественно, рыжему тут же говорилось что-нибудь типа: «ну, иди уже сюда, паразит!». Он моментально вскакивал, подбегал к говорившему и, встав на задние лапы, начинал уморительно шлёпать в воздухе языком, стараясь лизнуть в лицо. Ну, как можно было на него сердиться после этого? 

Спик прожил долгую, по собачьим меркам, и достаточно счастливую жизнь. Шестнадцать лет. Это много для собаки. Очень много. Уже полуослепший, глухой на оба уха, он всё-равно оставался нашим любимцем. Конечно, мы уже не играли с ним в такие игры, как во времена его щенячьей молодости, когда он носился вокруг нас, как заведённый, по несколько часов кряду. Но все мы, приходя в гости к его хозяину, обязательно приносили что-нибудь вкусное для нашего ушастого.

Он прожил лёгкую жизнь. Совсем не «собачью». И ушёл легко: лёг у ног хозяина, положил голову ему на тапки и заснул навсегда. Видимо, за лёгкость и незлобливость характера был дарован ему такой тихий уход.