ПРОИСШЕСТВИЕ НА БИРЮЛЁВСКОЙ

ОКОНЧАНИЕ

«Это не кожа моя огнем пылает: крапивное семя времени язвит и убивает меня! Червяк сомнения скрутится в куколку страха, дозреет и вылетит бабочка смерти».

Время исчезло, незаметно, странно и безотчетно. Был он, никчемный, обстоятельства оказались сильнее, сложились затейливо, и теперь он заботился, чтобы поскорее выйти из этого состояния.

Поправлялся медленно. Перед сном смазывал тело рекомендованной доктором мазью для смягчения, чтобы не трескалась кожа коровьих сосков после дойки.

Называлась она «Буренка». Купил в подземном переходе.

Белое пластмассовое ведёрко весило килограмм. Ухмыляющаяся коровья голова на этикетке, загнутые кокетливо несоразмерные ресницы, в залихватском изгибе рога. Не было сейчас прекраснее портрета на свете.

Мазь плотная, цвета слоновой кости, прилипала к рукам, но к телу не сразу, постепенно впитывалась, увлажняя и принося облегчение.

Волдыри и струпья пропали, кожа стала сухой, потом огрубела, натянулась, кажется от затылка до пяток, стягивала даже веки, уголки губ, они потрескались, и когда он прикасался, казалось, что издает она легкое потрескивание и беззвучно осыпается.

Мазь спасала.

Он без устали втирал её перед сном, пребывая к концу в усталости и экстазе.

Потом выходил голым на лестничную клетку, у мусоропровода: здесь было прохладно и пустынно.

Наблюдал полоску неба в узком проеме оконца под потолком, как горестно день переходит в ночь, обсыхал и ждал, чтобы хоть немного выветрился запах солидола, который шел от мази.

Её оставалось на самом донце, немного по стенкам и он прикидывал: хватит ли до полного выздоровления?

Раз в три дня мыл голову шампунем для лошадей: разводил гель один к десяти.

Волосы становились похожими на грубую, ломкую проволоку, высохнув, нещадно искрили разрядами статического электричества, но шишки наростов пропадали.

Вопреки ожиданиям и рекламе на пол литровой бутылке, волосы выпали совсем, шишковатая голова приобрела форму скругленного конуса, ушла в плечи. Он стал абсолютно гладким, лишенным всякой волосатости.

Взамен покрылся едва заметным на просвет пушком.

Ногти почернели и отвалились. Он приписал это действие сильным антибиотикам. Возможно, от рокового сочетания: таблетки, мазь, шампунь и вареный рис создали такой уникальный эффект?

Организм не перестает быть загадкой даже для специалистов.

Теперь уже доподлинно не узнаем.

Постепенно изменялся внешне и внутренне.

Произошла метаморфоза буднично, незаметно, поэтому не показалась трагичной, а поскольку зуд почти прекратился, он был этому даже рад.

Вспоминал, как однажды поселился под крышей двенадцатиэтажного барака.

И остался.

Когда это произошло? Кем он был прежде? Все вокруг изменилось. Занятый собой, пропустил этот момент.

Прежде всего, память стала чем-то иным. Процессы в организме тоже, а главная правда заключалась в том, что он всегда был золотисто-зеленым, бронзовым на солнце, прекрасно сложенным, переливчатым и жесткокрылым, в такой поре, что от него больше вреда, чем пользы. Он понимал, жить осталось мало, однажды его с удовольствием проглотит какой-нибудь шустрый птах.

Это прибавляло природной мудрости растения, плавности по ходу жизни. Стал неприхотлив в быту: хватало листьев березы и дуба из соседней рощи.

Долететь было несложно.

Обнаружил, что в микрорайоне, в бараках проживало много разных жуков и неуклюжих личинок. Они исчезали и появлялись постоянно. В основном это были черные, примитивные скарабеи-навозники: мрачные, суетливые.

Молодые светились серебристо металлическим окрасом. Независимо от возраста, распространяли неистребимую вонь, поездка с ними в лифте доводила жука до полуобморочного состояния.

Они катали шарики своих планет, ориентируясь на Млечный путь и фазы Луны. Рожденные, под землей прекрасно летали, делали благородное дело, но все плюсы их существования меркли на фоне убийственного запаха.

По весенним холодам навозники активизировались к дневному теплу, к лету были активны сутками напролет, и ему приходилось следить за погодой, стараясь реже встречаться.

Особенно после памятной поездки в лифте, когда он вдруг понял, что лапки какого-то наглеца ощупывают, незаметно жесткие надкрылья, словно он был кучкой навоза.

В одно прекрасное утро, отползая от мусоропровода, боковым зрением увидел, что остановился лифт, двери с грохотом разъехались. Заплеванная, зверски исписанная граффити кабинка осветилась яркой вспышкой молнии, из ее неухоженного нутра заброшенного склепа выплыла пушистая гусеница, будто из другого времени и обстоятельств.

Она была милой и неуклюжей.

Блестящий, шоколадного, глубокого цвета пух на тельце был волнительно-подвижным от сквозняка из лифтовой шахты, густым и нежным. Это сразу же понравилась, не стал уточнять, из какого она семейства жуков, почему приехала в пять утра на последний этаж? Не важна была предыстория ее жизни и причина неожиданного появления.

Он был влюбчив, несмотря, на скорый конец жизненного цикла, солидный возраст, философское отношение к жизни, представил ее бабочкой «Павлиний глаз»: самой красивой в мире.

Название было условным, потому что лишь внешне похожие, два пятнышка на крыльях были глазами, но в них было столько прекрасного и по форме и в невероятном сочетании красок.

Он вспомнил, что продавец выкрикивал зычно на весь базар: «Хурма, каму хурма, «сэрдэчный яблок дла лубофф!» и решил, что это еще одно побочное действие ягод.

 

Они сразу стали жить вместе.

Вскоре она уснула, не стал будить, предаваясь мечтам в ожидании своего часа.

Она лежала, он, соблюдая четкий график, приносил завтраки, обеды и ужины, кормил и обеспечивал ее жизнедеятельность. Двигалась мало, становясь с каждым днем все более толстой, неуклюжей.

Волоски сбились в невзрачные кустики, потом облетели, кожица потеряла былую упругость, стала белой, лоснилась лаком. Все более незнакомка походила на обычную личинку майского жука: прожорливую, лишенную привлекательности.

Острым глазом влюбленного он отмечал изменения, которые происходили с ней, но память цепко хранила ту, другую и он уверовал, что осталось потерпеть совсем немного, когда она волевым усилием выкорчует себя из жестких доспехов куколки, невесомо вспорхнет вверх.

Подмигнет великолепными «глазками» на крыльях, закружится под потолком в нескончаемом вихре, мило и непринужденно, он будет следить восхищенно за фантастическим полетом, улыбаясь в пластинчатые усы.

— Мне плохо не оттого, что нет подруги, а потому, что я одинок. Счастье прекрасно, достижимо и так похоже на тонкий налёт пыльцы на крылышках!

Его неустанные труды вознаградятся чудесным образом, и любовь окончательно победит.

Снял люстру из трех рожков, чтобы она не обожглась и не повредила крылышки.

Приносил еду на красивом подносе, терпеливо кормил, она съедала все, что он приготовил. Потом кольца туловища пружинисто сокращались, словно мех гармоники, затихала.

В комнатке оставалось, все меньше места для двоих и после ужина он сидел на кухоньке, не включая настольную лампу, чтобы мечта не растворилась без остатка в мутном бульоне быта.

Была она всеядной, иногда капризничала, ей непредсказуемо переставала нравиться привычная еда: то мало овощей, то листья салата слишком жесткие, то помидоры пахнут рыбой, а то и просто хотелось «чего-нибудь вкусненького».

Своим молчанием умело пользовалась, манипулируя им. Он не заметил этого перехода, старался угодить и прощал ей частые капризы.

Особенно любила груши, инжир, красный сладкий перец, клубнику, душистые помидоры «черная вишня» на веточке, запеченную в меде и морской соли мускатную тыкву и молодой картофель.

Он собирал угощение на поднос, чувствуя опасное покалывание подмышками, вспоминал совет доктора, но терпел.

Возвращаясь из магазина, срывал листки молодого щавеля, побеги крапивы, собирал в пучки тонкие штрихи зеленой травки, тихо радуясь, был нежен, угощая ее.

Мелкий темный виноград с косточками съедала мгновенно. Сок бродил внутри, она на сутки превращалась в распухший синяк, расслаблялась, засыпая. Он притулялся сбоку, у стенки, места для двоих уже не хватало.

Во сне через кожицу источала перегар, перебирала лапками, гремела пустой коробочкой из-под винограда, перегоняя ее от головы к хвосту, пока не начинала храпеть.

— Должно быть, ей снится, что она стала бабочкой, представляя сверху, как внизу гремит большой город, — думал он и прощал эту блажь.

Тихо лежал на самом краешке кровати, мучительно мечтая обнять ее, терпел неудобства, но не выдерживал, отползал на кухню, раскладывал старое кресло и, вывернув голову, впадал от усталости в забытье.

Закрывал глаза. На черном фоне возникали очертания конуса. Грани его были сложены в пространстве из сверкающих бриллиантов, в глубине глазных яблок становилось больно от яркого, колкого блеска, словно он заглядывал внутрь собственного глаза, казалось, оно большим, выпирало наружу.

Потом бриллианты рассыпались, появлялась решетка. Мрак постепенно исчезал, оставались лишь крохотные точки. Показалось, что в уголке глаза сидит муха, он смотрит через прозрачное крыло, стараясь увидеть ее целиком.

Решетка уплотнялась, становясь сеткой из серой ткани, делая все вокруг таким же серым.

Он догадался, что смотрел в глаз мухи и у него такие же глаза.

Глубинные боли мучили, мешали спать.

Под утро просыпался с глазами полными слез, начинали шевелиться мускулы спины. Невралгия колола в бок, он боролся с желанием расправить крылья, обрести былую уверенность, устать от полета, но гусеница в комнате шуршала лапками, и желание у него тотчас же пропадало.

Она стала все чаще требовать виноград, он не перечил, и, вскоре перебрался окончательно на кухню.

Снился страстный полет вдвоем, обворожительные фигуры пилотажа взаимной любви и наутро он обнаруживал белесую, липкую капельку на кончике длинного хоботка за задними лапками.

Природа была сильнее его мечтаний, это прибавляло грусти, несбыточности желаний, надежда еще теплилась в нем, потому что все сильнее звучали мелодии нарождающейся весны.

Вставал рано, пока другие жуки спали, и возня в доме еще не началась. Тащился к лифту.

Потом долгий поход за продуктами, во время которого волновался: как она там, одна?

Постепенно привык не замечать запахи, бытовые неудобства, потому что это было не главное.

В зеркале супермаркета отразилось его странное лицо: левый глаз карий, правый зеленый. Потом он понял, что видят они по-разному: правый дальнозоркий, левый близорукий и понадобилось время, чтобы привыкнуть к этому.

Полупрозрачные летательные крылья склеились бесполезными прожилками, а жесткие надкрылья превратились в потертый рюкзак, туда складывал продукты. Вскоре пришлось прикупить клетчатую сумку на больших колесах, мучился, втаскивая по ступенькам в подъезде.

Научился печь пирожки из слоеного теста с капустой, сдобу на молоке с изюмом: надевал застиранный передник, старался, чтобы понравилась стряпня.

Он был последовательным и упорным, будучи уверенным, что у любой мужской особи должно быть, дело, которое кормит не только его. Это главное его предназначение.

Не сильно заботился о собственном благополучии, мысли были о ней.

Еды требовалось все больше, чтобы прокормить возлюбленную, ему приходилось нелегко, он мало спал, сильно уставал после каждого похода в магазин.

 

Конец мая выдался очень теплым, ночная духота мешала спать. Потом прокатился безумным колесом сумасшедший ливень, выметая к бордюрам пыль и мусор. Шумный, но не страшный, пролился из единственной тучки. Купол неба стал голубым, промытым.

Воздух насыщен особенным озоном, с миллиардами семян пыльцы, гибельной для аллергиков.

Мучительно переносил последствия, болезнь не покинула окончательно, боролся с депрессией.

Представил, что бабочка улетела, пустая комната стала непривычно большой, смысл его существования свелся к нулю.

Захандрил, разочарование было безграничным, но ничего не мог с собой поделать.

Эта история, начавшаяся безобидным флиртом, превратилась в настоящую драму, сценарий которой, был кем-то незаметно подменен, и теперь жизнь двигалась по своим законам, причиняя страдания.

Понял, что все это делает из него, уже не человека, и не жука вовсе, а существо иного полета. Самым удивительным было то, что его потрясало: неоправданное упование на обоюдность, хорошее продолжение, гипнотического взгляда «павлиньих глаз» из будущего. Почему? Возможно, потому, что она была немного похожа на него в детстве.

Все мы в детстве личинки.

Именно она удерживала его наплаву, была спасительной соломинкой.

Тонко почувствовал свою ненужность, приступ неизбежного расставания охватил его, словно кто-то укусил смертельно, он балансировал на опасной грани.

Он понял до сумасшествия, что без нее уже не сможет, но и теперешний порядок вещей тоже его не устраивал. Требовался выход из трагической, двойственной неопределенности.

Инстинкт не сработал.

Раскрыл окно после ливня, задохнулся в теплых испарениях травы, плывущих вверх, волной от газонов, ароматов распускающихся листиков и цветов.

Увидел мир нового дня, окрашенный светло, ощутил, невнятное движение в вялых мышцах, умирающий моторчик желания, подталкивал к опасной черте.

Загремев надкрыльями, оттолкнулся от подоконника.

Гусеница между тем, тихо окуклилась, превратившись в прекрасную бабочку, наблюдала за ним, он, занятый переживаниями, не заметил, когда свершилось долгожданное чудо превращения, посчитал ее черствой, бездушной и пустой.

Вопреки ожиданиям восторга полета, рухнул на тротуар с высоты двенадцатого этажа. Внутри все смешалось от удара, лишь внешне он по-прежнему был скульптурен и красив.

Тотчас же подлетела хамоватая ворона, страстная любительница всего блестящего, мгновенно склюнула тельце, сразу же забыла об этом и, некрасиво каркая, унеслась темной тенью по своим делам.

Вознесение жука произошло в считанные секунды, без возврата, внутри других причин.

Вскоре все, что от него осталось, старательно превращали в новую планету соседи скарабеи, повлиять на это или спастись бегством, как когда-то в лифте, он уже не мог.

За всем происходящим наблюдала с большой высоты великолепная бабочка.

В короткой вспышке головокружительной свободы, хлопала ресницами крыльев открывала и закрывала «глаза», потом легко вспорхнула в высокое небо по сложной траектории, наслаждаясь светом, солнечным ласковым теплом, не помня, что же с ней приключилось прежде, лишь восхищаясь кратким мгновением обретенного в полете счастья.

#изменение