ПРОИСШЕСТВИЕ НА БИРЮЛЁВСКОЙ
НАЧАЛО
«Разные твари и насекомые не догадываются о времени, живут в вечности. Размножаются, делятся. И так — миллиарды лет. Вечность времени не имеет, но надо делиться, чтобы выжить».
Такие странные, немного путаные мысли пришли в голову пенсионера Жука, когда он топал на центральный рынок: осенью, с первыми морозами любил, старичок полакомиться хурмой.
Именно с базара, потому что была она там, в состоянии спелости, близкой к желе, обращаться с ней надо было, нежно и домой нести предельно аккуратно.
В магазин же привозили хурму бледно-оранжевого цвета и твердую, хоть гвозди забивай. Можно, ее засунуть в морозилку на пару дней, чтобы дозрела, но это совсем не то. Не в пример кавказской, взращенной, как он считал, людьми для людей, хоть и не дешево.
И вот он, одно сплошное восхищение перед грядущим праздником живота, переходящим в именины души, осенней, прохладной, но солнечной порою, двинул между рядов с фруктами, вдыхая разнообразные ароматы и любуясь пиршеством красок нового урожая.
Случалось это раз в год, а потому носило характер ритуала.
Придирчиво высматривая, наметанным глазом горы разложенного на лотках разнообразия, неспешно обошел, приценился, и долгожданное чудо свершилось: выбрал два алых, крупных и нежных плода размером с хороший мужской кулак, каждый.
Домой добирался, исходя слюной, от предвкушения.
Не разуваясь, прошел на кухню. Сполоснул под краном, вытер легким касанием полотенца, слегка оцарапавшись, о жесткую плодоножку и сразу принялся поедать сочный плод.
Хурма после улицы была прохладной. Ел жадно, стоя, слегка наклонившись над раковиной, чтобы соком не испачкаться, соскучившись за год, громко хлюпая мякотью, похожей без косточек на нежный джем, проглатывал, почти не жуя.
Воистину «пища богов».
Пока не осталась плодоножка. Он выкинул ее. Подумал, что надо бы вымыть слипшиеся пальцы, но не удержался и на волне сильного желания принялся за вторую.
Всегда ли мы действуем осознанно и целесообразно?
Осовел после еды, прогулки на свежем воздухе и долгожданного умиротворения. Подумал, что перегрузил себя вкусным, потому что в охотку, но это ничего, а теперь оно согревается, укладываясь внутри.
Мысли такие были ему приятны.
Прилег и тотчас уснул.
Жил один, анахоретом, сосредоточившись в себе и только на том, что было для этого необходимо и, что осталось: старые привычки, среди вещей и предметов, приобретенных давно, в стертой памяти изношенных годов, были они к месту, но безрадостны. Новизны не было и не предвиделось: газет он давно не читал, рекламу из почтового ящика выгребал, не глядя, на телевизор долго денег не было, потом жаль стало тратиться, хотя не курил, выпивал редко, экономил.
Захламленная хибарка, похожая на нору, мелкие льготы пенсионера и вислый бурдюк волосатого живота. Вот и все «соцнакопления».
Спал не понятно сколько, но было ему тревожно, почему он не знал.
Вскрикнул от короткого промелька насекомого ли, тревожной тени мгновенной диафрагмы, крыльев бабочки в поле зрения, и проснулся тотчас же.
Вытянулся. Зевнул громко и почувствовал зуд. Тело отозвалось, напрягаясь, едва не свело мышцы.
Он сунул руки подмышки, но долго не выдержал и стал лихорадочно чесать себя в пределах досягаемости. Тут и спина заныла, тоже требуя почесать.
Быстренько сбегал в ванную, снял майку, закинул за спину двуручную, злую мочалку и стал с остервенением гонять её по выпуклой спине, ухватив за тесемки.
Что может быть, сладостней упоительного расчесывания собственных болячек! Не только видимых, но и возникающих неожиданно.
Рассмотрел себя со всех сторон. Пока спал, тело воспалилось, покрылось сыпью, желтыми, острыми пузырьками. Когда он прикасался, они лопались, пальцы ощущали легкую влагу, словно раздавил облепивших его насекомых, кусочки кожи быстро подсыхали и осыпались белым прахом. Начинало казаться, что тело усыхает, сжимается и становилось мучительно больно.
Думалось сейчас обостренно, пронзительно, как бывает в минуту опасности, немного возвышенно из жалости к себе. Словно спал много лет, разбудила беда, нагрянув нежданно, надо было что-то срочно с этим делать.
«Потрясения рождаются из зерен ерунды. Мелких, похожих на пыльцу или едкое горчичное семя. Неужели хурма так на меня подействовала? И аллергия высыпала сразу же. Это не аллергия: злое семя уходящего времени. Пустого, как цветок без завязи. Для чего я родился?»
Он тщательно ощупал лицо, чтобы понять какова форма костей, скрытых под кожей, мясом мышц и веревок сухожилий. Потом скулы, подбородок, чтобы представить, как будет выглядеть скелет через восемь лет разложения в земле: таков, он слышал на кладбище однажды, срок превращения в скелет всего бренного, что произросло и накопилось на нем за годы жизни.
«Зачем я это делаю? Хочу сравнить... потом? Каково это “потом”? Впечатления про запас? Или мне что-то... кто-то подсказывает, что там, потом, что-то будет, для чего и нужны будут эти впечатления?»
Снова пришли путаные, неопределенного склонения, утомительные мысли, как тогда, на базаре.
Захотелось смерти, чтобы разом прекратить страдания.
На пороге слез.
«Аллергия. Несомненно! Сильная, злая. Надолго, это уж точно. В таком возрасте любую заразу поймать легко, а избавиться намного труднее. Сыпь стала красной, жар полыхал по телу, словно в кипяток его окунули, стало оно обваренным и влажным от расчесанных волдырей».
Он залез в ванную, сидел, скрючившись. Медленно прибывала горячая вода, щекотала вкрадчиво, он надеялся, что вода убавит боль, но возникало болезненное напряжение в мышцах от ее прикосновения к ранкам. Он растирался мочалкой теперь уже в разных местах зудящего нестерпимо, кажется сплошное мясо без кожи — тела.
«Вряд ли пройдет быстро».
Двуручная мочалка спасала, но коротко, местами. Другие же части тела, будто одушевленные, требовали тотчас же внимания к себе.
Желание чесаться усиливалось. Вода проливалась за борт.
Ему нестерпимо захотелось разом содрать с себя кожу, выскользнуть из нее, как змея на весеннем солнце, убрать зуд коварно взбунтовавшегося тела.
С остервенением чесал спину, двигая вверх-вниз широкую полосу древней мочалки, крепко держа тесемки, стараясь посильнее это сделать, испытывая страстное наслаждение от процесса, граничащее с бесконтрольным остервенением и членовредительством.
Слева на право, потом перемена рук: от шеи вниз, по спине до ягодиц.
В глубине сознания он понимал, что от такого усердия могут, появится глубокие раны, но нечеловеческая власть тела была сильнее разумных доводов.
Он вылез из ванной, кое-как обтерся коротким полотенцем для рук и, оттого, что было оно серым, несвежим и липким, стало неприятно, и закралась мысль, что попадет в организм инфекция, начнёт заживо гнить.
Запах уловил: сладковатый, как от загнивших в вазе цветов или снулой куры из пакета.
Поспешил в комнату, оставляя следы влаги, собирая пыль на подошвы.
Вытирался. Мылкое тело слушалось плохо, подсыхая, снова требовало почесать.
Сейчас оно командовало им.
Без устали, работал мочалкой, стараясь добраться во все места.
Одевшись, почти сразу почувствовал, что ему тесно, и надо снова раздеться. Не комфорт вызвал у него сравнение с ежиком в тесной фуфайке.
Тело стало влажным, было не понятно: то ли плохо вытерся, то ли вспотел, то ли новые пузыри на теле полопались и подсыхают.
Опыт прежде не ведомый, незнаемый: осклизлая от расцарапанных папул и вздутий кожа, как с креветки снимают сейчас после варки размягченный панцирь.
Сложные впечатления будоражили, он забыл о времени, сконцентрировавшись на зудящем теле.
Забрезжило утро.
Позвонил в поликлинику, договорился прийти на прием. Срочно.
Ходил по дому, завернувшись в простыню. Останавливался, беспрестанно пуская в дело спасительную мочалку, которую давно собирался выбросить, теперь же был рад, что не сделал этого.
Прикорнул ненадолго, сидя на обрыдлой кровати.
Пошел в душ, ощущая осыпающуюся кожу, про себя он называл ее «струпья», хотя была она похожа скорее на перхоть и была рассеяна по всей квартире, постели, забила поверхность мочалки.
Внутренним, обостренным проблемой зрением, увидел себя в белесом налете, образующем постепенно с лопнувшими волдырями коросту, похожую на хитиновый покров жука.
Хорошо бы побрить волосы под мышками и на лобке. Под волосами головы образовались плотные бугорки, они склеивали волосы в колтуны.
Там были самые активные очаги зуда.
Беспокоили, требовали к себе внимания, неприятно было прикасаться пальцами. Болела голова.
Забытье, рваное, граничащее с безумием от усталости и нездоровья, усиливало нетерпение, вызывало бессильную злость.
Наступит ли, когда-нибудь благостный миг облегчения?
Под утро сильно устал от возни, недосыпа и начал сомневаться, что когда-нибудь его мучения закончатся.
Очнулся от разговора.
Лежал на кушетке, на него внимательно и строго смотрел старичок-доктор в очках, похожий на подростка. Рядом с ним две сестрички: толстая, постарше, в очках с сильными диоптриями и невысокая, явно практикантка, молодая, стройная, с карими глазами. Лиц под масками было не разглядеть.
В белых халатах.
Доктор говорит что-то, они стоят за спиной, та, что постарше торопливо записывает в большую тетрадь то, что говорит доктор.
«.... а человек состоит из массы тканей, мышц, сухожилий, костей, кислот и щелочей. Что может быть, решающим? Вакцина универсальна. Поможет ли она сейчас? Нужен радикальный, точный удар! О чем это я?»
— Аллергия, доктор! — Хором подсказали сестрички.
«Покажите язык. Ремонт в квартире не делаете? Нет. Спиртное, курите? Печень, лёгкие, в порядке? Такая резкая вспышка и сразу фаза обострения. Аллергия распространяется по городу из района центрального рынка. Пора бы закрыть очаг надвигающейся опасности. Симптоматика, вашего случая еще одно подтверждение. Завезли товар по настоящему сертификату, в подсобках напичкали химией, чтобы товар не гнил как можно, дольше и вот, результат! Такое преступное попустительство!»
Гневно сверкнул глазами через стекла очков.
«Выпишем сильный антибиотик, чтобы убить сразу возможность рецидива, прогрессирующего заболевания. Пока воздержитесь от употребления в пищу красного: томаты, перец, все, что имеет острый, терпкий вкус. Кофе, соусы. Поменьше сахара. Процесс не быстрый, надо набраться терпения. Мой, вам совет: пользуйтесь шампунем для лошадей, средством для втирания в вымя коров после дойки, чтобы увлажнять кожу. Людей обмануть можно, животных не получится. Не культивируйте в себе фобий, трагичную ущербность, наоборот. Средства помогут. Сразу ощутите явную пользу, улучшение, появится оптимизм, поверите, что однажды мучения закончатся».
Он слушал врача, уплывая в болезненную дрему.
«Я, как конь, или корова после дойки, буду молчать о том, что пользуюсь такими средствами, хранить тайну и вряд ли стану с кем-нибудь делиться. Не из вредности, стыдливости, но такое молчание роднит и сближает меня с теми, для кого и предназначены эти средства. С миром животных, насекомых и растений».
— И ничего в этих средствах нет постыдного, — словно прочитал его мысли доктор.
Потом он долго вещал, похоже, на латыни. Сестричка постарше хмурилась сосредоточенно, кивала головой.
Врач прокомментировал выписанные рецепты.
«По пять таблеток пейте, пять дней. Три утром, две вечером. Кислотность желудка может, измениться, поэтому за полчаса до еды преднизалон», запейте стаканом воды. Все наладится. Так должно, быть«.
Он в полу беспамятстве пошел в аптеку, сразу проглотил три таблетки. Крупные, горькие.
Почувствовал сильнейший голод.
В кафе нашлось одно свободное место.
Ерзал, страшно хотел почесаться, словно овладеть насильно чужим телом, но для этого надо раздеться и злой мочалкой обработать свое, а для начала оказаться дома.
Бутерброд с вялым сыром проглотил быстро, попил из бутылочки минералку.
Напротив, сидел мужчина, смотрел отрешенно в пространство, казалось, наблюдает, с затаенным ехидством, все видит и замечает.
Глаза к переносице, лицо стертое, рот крохотный, без губ, рыбий. Жевал быстро-быстро. Прикус зубов, как у собаки: нижняя челюсть, заходит на верхнюю. При этом подбородок и щеки не двигаются и он похож на пищевую дробилку.
Мысок на узком лбу, волосы короткие, пегие, неопрятные, ушки плотно прилипли к голове, приплюснутой, вытянутой вверх, и напоминали галушки с творогом. Странно белые, почти фарфоровые.
Трудно сдержаться, чтобы не ударить по голове этого бурундука напротив.
Хотелось на ком-то сорвать свою злость.
Попытался вспомнить, как выглядел шумливый южанин, загипнотизировавший его и, всучивший «хурму замедленного действия», чтобы поехать и набить ему морду, но не смог, сил почти не осталось после посещения врача.
Треволнения отвлекли ненадолго от постоянных мыслей о том, что же с ним на самом деле происходит? Он уверен: доктор скрыл от него весь ужас того, что сейчас творится с организмом на самом деле. Иначе, зачем на латыни говорить с медсестрой?
«Надо будет, отварить большую кастрюлю риса, на неделю, не выходить из дома, чтобы поскорее вылечиться».
Сидел голым на постели, утолив первую страсть почесывания, похожую на оргазм, чувствовал, короткий отдых, ощущая, как медленно остывает тело, ненадолго утихает зуд. Прохлада приносила некоторое успокоение.
Наступила ночь.
Времени не замечал — мешал зуд.
Пристально смотрел на чахлое растение на подоконнике. В глиняном горшке, в белом налете от полива и времени, потерявшем красоту обожженной глины, думал о том, что прежде не замечал. Ничтожное растение, случайно оказавшееся здесь, обреченное на равнодушие, нелюбовь, вдруг удивило своим неистребимым желанием выгонять листья, ветки, жалкими попытками цвести и плодоносить, цепляясь за жизнь, тянуться к солнцу, в ожидании влаги и солнечного света. Следом поток мыслей хаотичных, странных ощущений, словно он в реальности переселился насекомым на один из листьев унылого растеньица.
Да ведь и он сейчас, точно такое же, чахлое растение, на грани гибели. Какие ветки, листья, цветы?
Бред!
Вышел на лестничную клетку. Стоял, раскинув руки, словно это были крылья, прислушивался, понимая, что глохнет, звуки ощущает телом. Представил слуховые каналы забитые кусочками отслоившейся кожи, начало тошнить.
Болезнь отошла в другое измерение. Он явственно понял, что как бы, не кокетничал с собой, думая о смерти, продолжал лечиться, на что-то надеясь.
Он не смог бы точно объяснить глубинное знание и то, что скоро он станет другим.
Выздоравливал медленно, удивляясь неизвестно откуда возникшему и крепнущему с каждым часом, долготерпению к неудобствам, лекарствам, ограничением в еде, вынужденному затворничеству, силам, проводящим над ним не простой опыт.
Отношение к жизни было теперь, как у старого, усталого солдата: циничное, не в меру сентиментальное, с большим запасом потаенных, неизрасходованных слов любви.