Жанна Арк

Ладно, писала я на конкурс ровно два с половиной часа. Это плохо, так шедевры не пишутся, так фантастические нетленки не рождаются. Теперь, конечно, нечего оправдываться, что вышло, то и вышло. Финал слит, история не додумана, все пропало, шеф. Но от своих персонажей уже не отмахнешься, они уже живут и требуют оставить себя в публикации, поэтому надо оставить, я считаю)

***

Все утро у Жанны Аркадьевны давило в груди и отдавало под левую лопатку. Неприятное ощущение то усиливалось, растекаясь тянущей глухой болью, то затихало коварным демоном, готовым в любой момент удвоить хватку. Чтобы развеяться и отвлечься от напасти, Жанна Аркадьевна решила сама убраться дома, но прежде составить план. Она обожала составлять и записывать планы в любимый ежедневник, которые меняла каждый сезон, как любовников по молодости.  

1. Перебрать украшения  
2. Полить цветы  
3. Сделать чаю  
4. Позвонить Ирине  

Чуть наклонным почерком с кокетливыми завитушками возле заглавных букв вывела она и начала с конца списка, вызвав образ подруги усилием прилично истерзанной воли.  

— Ира, я умираю, — угрюмо произнесла Жанна Аркадьевна. — Сердце...  

Но вместо слов сочувствия и утешения услышала грудной смех.  

— Какое сердце! Ну, Жанка, ты артистка! У тебя ж его нет давно, — изображение Ирины чуть задвоилось и пошло голубой рябью.  

— Ну и что, что нет. Осталась фантомная память, я не придумываю, ломит с самого утра, просто спасу нет. Хотела посмотреть, что это может быть, но Сережка опять занял весь эфир своими мыслями про альпинизм. Ира, я так больше не могу... Скажи, когда это все кончится! — взмолилась Жанна Аркадьевна, съедая в своем бессилии окончания мыслей и прекрасно зная, какой ответ услышит.  

— Никогда, махорошая. Ни-ког-да. Сережка ниче ж вроде был, ты сама рассказывала. Что не так-то теперь?  

— Все не так. Просто все. Я не знаю, на что они рассчитывали, когда заставили всех пенсионеров обрести себе пару, — Жанна Аркадьевна зачем-то понизила голос, хотя общались они с Ириной, передавая мысли с помощью чипов, встроенных прямо в их черепные коробки, и отправляющих записи любых разговоров в центральный Банк Общения и Памяти. Так что произносить вслух что-либо вовсе не было обязательным. Но Жанне Аркадьевне нравилось оставлять в своей жизни артефакты прошлого, как она называла пресловутый ежедневник, чтение новостей в ленте старенького смартфона, разведение гераней на подоконнике и «звонки» подруге, которой можно излить душу.  

Сердца у нее и правда не было, после шестидесяти органы, вызывающие вопросы у санитаров, как шутила подруга, менялись на искусственные. Жанне Аркадьевне заменили сердце, Ирина лишилась, точнее, приобрела новенькие коленные чашечки, сияющую улыбку и железобетонный желудок, способный переварить крокодила.  

— А у тебя кто по графику? — Жанна Аркадьевна вспомнила, как любила раньше находить изъяны в чужих мужьях, тогда свой алкоголик Пашка казался не таким уж и неказистым.  

— У меня Анатолий, — Ирина произнесла это имя так, что становилось ясно, никакой, хотя бы самый завалящий праздник жизни, не могли бы назвать таким именем. — Этот ходячий кусок дерьма.  

В голове Жанны Аркадьевны взвыла какофония звуков, это значило, ее подруга нарушила правило Трех Букв, что автоматически списывало баллы с ее социального счета. Иногда они, поднакопив лишних нулей на пенсионных картах, грешили крепким словцом.  

— Да да! — крикнула Ирина, погрозив кому-то кулаком. — Не хочется на такое и баллы-то тратить. Просто вся жизнь дерьмо, вот так будет верно и правильно!  

Морщась от очередного взрыва сирены в ушах, Жанна Аркадьевна подумала, что Ирка не на шутку разошлась, но при этом испытала давно забытое чувство умиротворения. Анатолий был третьим по счету мужем Ирины Евгеньевны, самодуром и ужасным гулякой. На время пришлось даже отказать им от дома, настолько неадекватен он становился, стоило ему принять на грудь. Все-таки ее Пашенька был гораздо тише, и выпимши просто укладывался спать на утлый диванчик в гостиной. Пока боров Анатолий багровел щеками и орал, что он волчара, и рвал рубаху на жирной груди, ее благоверный пускал пузыри и причмокивал, что твой новорожденный младенец. Пашка и Аркадий угорели в бане во время Рождества. Это было, дай бог памяти, лет двадцать назад.  

Значит, сегодня Ирине выпало куковать с ним. Ну а нечего за дурака замуж выходить. Она было осеклась по привычке, но вспомнила, что слово «дурак» не входит в список запрещенных.  

Боль под лопаткой чуть отпустила, и Жанна Аркадьевна открыла сервант. Там в пыли, позабытые, стояли шкатулки с украшениями и бижутерией. Золото, серебро, искусно ограненные камни, кем-то когда-то подаренные, торжественно врученные, вытянутые из мужчины «на спор» — было и такое, купленные самой себе — это ближе к возрасту зрелости, что-то еще, перешедшее в наследство от старших женщин в роду. Она рассеянно перебирала серьги, браслеты и кольца, а перед глазами стоял Эверест из мыслеформ этого...  

«Да чтоб его!» — в сердцах подумала Жанна Аркадьевна. Сергей, ее какой-то по счету любовник, она вечно в них путалась, оказался невыносим в быту. Когда он был жив, он бредил горами, и вот уж она наслушалась всякого про трекинги, проводников, высокогорные лагеря и прочее снаряжение. Всю немаленькую зарплату он откладывал на какое-нибудь, еще не покоренное им восхождение, а она восхищалась его по-настоящему суровым, мужским увлечением.  

Когда-то они встречались короткое время, в промежутке между двумя браками, и ей казалось, что вот с ним она была бы полностью счастлива. Но ее полноценному женскому счастью мешала его жена. Не то чтобы она вообще знала о наличии у мужа любовницы, но жена существовала, и этот остолоп всякий раз, когда, виляя хвостом, как дурной и добрый спаниель, начинал рассказывать о концерте, где побывал, о городе или стране, куда довелось съездить, о ресторане, музее, куда ходил — все время присовокуплял «мы с Наташкой».  

«Мы с Наташкой ходили вон в ту пекарню, слушай, хлеб просто потрясающий они делают», «Мы с Наташкой поехали в Гималаи, невероятно! Я б тебя взял с собой когда-нибудь», «Мы с Наташкой были в музее, очень советую. Может сходим потом с тобой?» Это происходило явно помимо его воли, но Жанна скрежетала зубами и ненавидела эту снулую Наташку и его до кучи в такие моменты.  

Теперь приходилось делить с ним кров, как предписывал новый, недавно принятый закон о браке. Каждому свободному гражданину полагалось вступить в брак для укрепления здоровья, повышения настроения и прироста показателей всемирной валовой радости. Прогресс пошел такими темпами, что людям уже незачем было работать, за них трудился искусственный интеллект, оставалось только радоваться жизни и получать наслаждение каждым ее моментом, что было прописано в законе  черным по белому. Точнее, внедрено в голову каждого. Но поскольку живых свободных мужчин было в разы меньше женщин, пенсионеркам разрешалось заменять мужей голограммами бывших. А чтобы не решать, какого бывшего выбрать, голограммы просто чередовали каждый день.  

Так, Жанна Аркадьевна наперед знала, что завтра будет отвратительный злобный карлик, Валерий Иваныч. И как только она могла с ним сойтись? Сейчас ей это было решительно не понятно. Если только ради вот этой маленькой квартирки, оставшейся в наследство. Тогда ей казалось, важнее своего угла, нет ничего на свете. Но ей же ей, стоила ли овчинка выделки, раз теперь она вынуждена терпеть его присутствие рядом каждую неделю.  

Вообще, по прошествии лет и определенного времени, проведенного в благостной свободе от подросших детей, разъехавшихся по далеким весям, оказалось, что Жанне Аркадьевне лучше всего с самой собой и четырьмя кошками. Ну и еще с маленьким бизнесом, который приносил достаточный для безбедной жизни доходик.  

Кошечек она любила до умиления, граничащего с экстазом. Если бы у нее оставалось то, прошлое, живое сердце, наверное, Жанна Аркадьевна поминутно впадала бы в экзальтацию от своих пушистых питомиц, а так она лишь сюсюкалась, обнималась с ними и позволяла делать все, что их кошачьей душеньке заблагорассудится.  

Заварки дома не оказалось. Она перерыла все шкафы на кухне, а потом вспомнила, что колченогий Сергей страсть, как любил швыркать вприкуску с рафинадом крепко заваренный, почти черный чай.  

«Нет, невозможно так жить», — осторожно подумала Жанна Аркадьевна. Баллов было уже не так много, чтобы раскидываться ими направо и налево, и она решила не вызывать доставщика, а сходить за чаем сама. За физическую активность тоже начислялись баллы, а уж если человек обходился без телепортации и спускался по лестнице, его карта пополнялась приличной суммой.  

На лестнице было как в аду в час пик. Все куда-то шли, тащили за собой коляски, мешки, сумки, собак, велосипеды, переходили по этажам, останавливались в пролетах, шутили и громко смеялись. Надо было быть счастливыми, для этого полагалось смеяться суммарно не меньше трех часов в день. Жанна Аркадьевна посмотрела на часы в правом мысленном углу своей головы и увидела, что отстает от графика радости. Под ложечкой неприятно засосало. Она жила на сорок четвертом этаже, и, пока спускалась вниз, вспоминала Васеньку. Вася умел ее рассмешить, как никто. Он вообще был хорошим человеком, даром, что любил по поводу и без читать стихи Пастернака и, вызвонив старых приятелей, спорить с ними до хрипоты о величии романа «Доктор Живаго». Жанна Аркадьевна слушала эти выкрики и улыбалась. Василий Эдуардович, единственный, наверное, кто оставил о себе приятные воспоминания. Это был друг, с которым у них была скорее интеллектуальная связь. Ей казалось, он будет жить вечно, но вакцины бессмертия тогда еще не придумали.  

Читать Пастернака с его голограммой они будут только через неделю, а пока придется перебиваться и развлекать себя самой.  

В углублении под лестницей она вдруг заметила еле уловимое движение. Это было чувство из почти забытой прежней жизни, когда под лестницу забредал не разрядившийся робот-доставщик, а после школы, раскрасневшиеся и шальные от мороза, залетали мальчишки — рисовать на стенах, жечь спички, курить и ругаться матом.  

Сейчас не было ни мальчишек, ни зимы, ни мата. Природа была отрегулирована наиболее комфортным для проживания образом, никто не курил, не бегал и упаси боже, не матерился.  

— Кто там? — Жанна Аркадьевна на всякий случай сделала голос поувереннее, хотя, думать о хулиганах давно разучилась.  

— Лезь сюда, — прохрипел чей-то голос как будто из недр подвала. Жанна Аркадьевна присмотрелась, лестница на самом деле заканчивалась не монолитным полом, а крышкой люка, ведущего в подвал. Сейчас крышка была приоткрыта, оттуда пробивалась тоненькая полоска света.  

— В смысле? — она опешила. Что за дикарские замашки. Что вообще, за само такое слово «лезь». Невидимая рука открыла крышку пошире, и Жанна Аркадьевна узрела помещение, похожее на широкий коридор, конец которого терялся в неосвещенном сумраке. — Спасибо, мне надо идти, — она сделала неуверенный шаг в сторону, но нежданное любопытство вдруг взяло верх.  

— Что вы там делаете? — спросила она почему-то шепотом, наклоняясь над крышкой.  

Было очевидно, что обитатель подвала не слишком законопослушный гражданин. Жить в подвалах на ее памяти никто не решался, да и что там, собственно, было делать.  

— Лезь, я тебе говорю, — последовал приказ все тем же хриплым придушенным голосом, и Жанна Аркадьевна, не помня себя, как под гипнозом, неловко полезла вниз. «Это все скука, усталость и голограммы, будь они прокляты» — подумала она, ожидая в мозгу какофонии списываемых баллов, но к ее удивлению, ничего не произошло.  

— Здесь безопасно, — шепнул новый, не очень приятный знакомый, схватил ее за руку и потянул по коридору, хихикая и как будто пританцовывая. Ей померещилось, на его спине взбугрился и опал под черным плащом, небольшой, но уверенный горб, но сейчас уже ей казалось, что ей кажется ровным счетом вообще все.  

Они почти бежали вглубь подвала, все больше удаляясь от крышки люка, и, собственно, от выхода из дома. Как соображала про себя Жанна Аркадьевна, кроме того, что они добрались уже где-то до западного крыла здания и оказались в другой части другого подъезда, они еще и ощутимо спустились вниз. Коридор змеился по наклонной, в конце по прежнему не было видно ни зги.  

— Подержи фонарь, — шепнул черный плащ, как его обозвала про себя Жанна Аркадьевна, и одним движением руки выудил из-под плаща увесистую чадящую лампу. Лампа тут же осветила неровным светом покрытые влагой стены, заросший мхом потолок и самого ее визави. Это был мужчина в самом, если так можно было выразиться, расцвете лет, неопределенного возраста, но крепкий и сильный на вид, с пудовыми кулаками молотобойца и пухлыми губами любителя варенья и перцовки из запасов чьей-нибудь чадолюбивой бабушки.  

— С чего ты решила, что бабушка чужая, — обиженно надулся мужичок. Жанна Аркадьевна вздрогнула, поняв, что, кажется, проговорила последние мысли вслух. — Это моя родная, любимая бабушка. Летом я езжу к ней на каникулы. Хочешь, как-нибудь возьму тебя с собой? — добавил мужичок голосом покойного Сергея, свалившегося со скалы пять лет назад. Так решила поисково-спасательная группа, отправленная искать его после того, как он неделю не выходил на связь.  

— Нннне знаю..., — Жанне Аркадьевне стало нестерпимо душно и снова заныло слева. — Кто вы и что здесь делаете? — она хотела сказать порешительнее, но получился мышиный писк.  

— Я? Как что. Веселюсь. Сюда не проникают голограммы и порча, наведенная чипами. А вот я узнаю приказы еще до того, как они появляются в этих, как их... Ящиках с кнопками. Ты знаешь, что завтра примут закон про кошек? Тебе нельзя будет держать в доме столько шерстяных, не больше одного хвоста. Трех придется выкинуть. Избавиться. Умертвить! — крикнул он Жанне Аркадьевне последние слова прямо в лицо и все поплыло у нее перед глазами.  
 
Очнулась она в уютной комнате с камином. По стенам стояли бесчисленные шкафы с книгами, уходящие, как давешний темный коридор, куда-то в гущу темноты, возле нее стоял столик с чайником, чашкой в железном подстаканнике, дымилась сигара, а в углу что-то бормотал старенький допотопный ламповый телевизор. Это был такой редчайший раритет, что Жана Аркадьевна мигом очнулась от накатившего дурмана, села на тахте, пригладила растрепавшиеся волосы и подумала о хозяине жилища. Тот как по мановению палочки, появился рядом.  

— Зачем я тебе? — спросила она, не ожидая, впрочем, внятного ответа. Понятно было, что она попала к опасному сумасшедшему, но все-таки хотелось сделать что-то для своего спасения, или хотя бы провести последние минуты жизни, понимая, куда она попала.  

— Мне нужны твои кошки. А не ты сама, — ответил противный горбун. Жанна Аркадьевна ощутила укол ревности и разочарования. Значит, так. Не она, а кошки. — Кошки хорошо сонастраиваются с ментальными волнами и не поддаются чипированию, а еще тут мыши. От тебя пахло кошками, когда ты спускалась по лестнице, я решил, что пора действовать. Завтра приказ вступит в силу, и скоро животных на земле вообще не останется. Вернешься домой, заберешь своих подружек и ко мне.  

— А Ирка? — слабым голосом сказала Жанна Аркадьевна, как бы уже соглашаясь на перспективу прожить оставшуюся жизнь в логове крота, никогда не видя дневного света.  

— Ирку я тебе организую, — легко согласился толстячок и хлопнул в ладоши.  

Тут Жанна Аркадьевна увидела, как экран телевизора моргнул и на нем появилось изображение ее подруги. Та сидела в шезлонге где-то посреди морского курорта и лениво потягивала что-то из высокого бокала.  

— Ираа!!! — заорала Жанна Аркадьевна пораженная такому разврату. — Это что такое! Ты! На море!!!  
— Привет, махарошая. Твой меня вывез, прикинь, — она кивнула в сторону толстяка. — Норм мужик, завидую прям. По-хорошему. Бери и не ломайся.  
Телевизор погас и Жанна Аркадьевна поняла, что, кажется, ее пока не планируют убивать. Она встала, потянулась и побежала обратно к новой жизни.