Пушкин, Толстой, Гоголь, Горький, Достоевский и Бунин играют в карты, только Чехов не блефует

— А не распечатать ли нам свежую колоду, милостивые государи?

— Карты, женщины и вино. Что ещё нужно, чтобы достойно встретить старость?

— «Штурмы, с падением женщин и стен. Вот наша доблесть. Прочее — тлен».

— Чем Гёте цитировать, вы бы лучше руки после селёдки вымыли, за карточный стол садясь.

— Протестую! Это был копчёная ставрида.

— Кто банкует?

— Николай Василич у нас знатный банкомёт. Вон у него какие пальчики длинные, гибкие, виртуозные, пальцы профессионального карточного шулера. Видите, Николай Васильевич, как я вам абсолютно бескорыстно комплимент цветистый выписал. Так что — вам метать, а нам — бояться.

— В мои времена карточным шулерам били подсвечником по ебалу. Так что, комплиментом вы меня одарили весьма сомнительным, любезнейший Иван Алексеич.

— Господа, не ссорьтесь. К нам сам Александр Сергеич пожаловал. Опять смурной. Опять не в духе. Сегодня по какому поводу туга-печаль?

— Да вот подумалось намедни: как много мог бы написать ещё нетленных строк и мудрых мыслей жемчуга рассыпать по страницам книг великих!... Если бы не одно досадное недоразумение.

— Антон Палыч, а помните, у вас в повести «Дуэль» был такой презабавнейший эпизод, когда...

— Щас уебу!

— Лев Николаич, ну прекращайте. И вы, Иван Алексееич, тоже заканчивайте вести себя бестактно, как свинья. Ведь прекрасно осведомлены, что о Нобелевской премии и о дуэлях — нельзя!

— Каламбур-с! Уебу. Бу-ни-ну. Надо подарить Маяковскому.

— Это почему о дуэлях нельзя? Не надо меня щадить. Я не кисейная барышня. Я — Пушкин, черт возьми!

— Александр Сергееич, ведь вы же знаете, насколько всеобьемлюще я вас уважаю! Но, как человек, прошедший Крымскую войну, не могу не отметить, что стрелять надо было в корпус. В корпус — надёжней. В тулове куда больше места, чтобы попасть, чем там, куда вы целились. Пах — это очень небольшой участок тела рядом с очень большим просветом между ног. Бывалоча, чуть ниже взял и всё. В белый свет, как в копеечку. Александр Сергеич, вы в тир хотя бы ходили?

— Да нормально я стрельнул. Кто же знал, что эта падла пистолетом закроется?

— Всё верно, Пушкин прав — досадная случайность. Делайте ваши ставки, господа!

— Удваиваю! Воля ваша, господа, а я бы Пушкину полком командовать не доверил. Молод, горяч. И себя и людей сгубил бы в самой первой вылазке. Вам, Александр Сергеич, надо было стать величайшим русским поэтом...

— Это какие же карты Бунину пришли, что он бред стал нести несусветный? И даже без рифмы.

— Вам, Александр Сергеич, надлежало стать не полководцем, не воином, по пахам палящим, а величайшим русским поэтом... И вы им стали!

— Можно, я ему всё-таки уебу?

— Воздержитесь. Оставьте силы на Прюдома.

— «Мне не страшны твои угрозы, Кассий. Они, как праздный ветер, пролетают мимо». Шекспир, между прочим. Ва банк!

— Сколько в банке? Вскрываемся!

— Карты на стол, господа!

— Нет, ну Иван Алексеич, конечно наглец редкостный. С тремя дамами пёр буром, как будто ему флеш-рояль на ривере раздали.

— Но ведь проканало! Мадам Фортуна тоже дама. А дамы меня любят. Ах, как приятно загрести всю эту кучу фишек и банкнот! Продлю удовольствие, буду загребать медленно. Разве это не счастье?

— Гребите, гребите. Вы за прошлый раз с Николай Васильичем и Алексеем Максимычем ведь ещё не рассчитались?

— Сказал же: отдам. При первой возможности. Вообще не понимаю, как можно сомневаться в честности единственного среди всех здесь присутствующих лауреата Нобелевской премии?

— Лев Николаич, не поддавайтесь на провокацию! А вы, Иван Алексеич, идите к Прюдому! Чтобы Толстой вас по отдельности потом не бегал, не искал.

— А знаете, в чём счастье, господа? Незамутнённое, прозрачное, но абсолютно недостижимое. Родиться Чеховым во второй половине двадцатого века. Чтобы видеть всё и при этом оставлять себе способность сострадать без сюсюканья, понимать, не осуждая. И освещать угрюмость мира светлым своим талантом. Фёдор Михалыч, не в обиду, клянусь!

— Да, точно! Родиться Чеховым и в Августе съездить в Ялту. Без семьи. А потом взять и ничего не написать. О волшебном месяце, проведенном в Ялте. Ну не писать же второй раз «Даму с собачкой»?

— Но счастье всё равно будет. Напишешь ли ты о нём или не напишешь. Счастье — это вещь ценная сама по себе. Даже без участия искусства.

— Развели философию, аж захлебнуться можно! Счастье — это когда тебя понимают... Счастье — это когда тебя любят... Счастье — когда попадаешь куда целишься. Всё! Вопрос закрыт.

— Весомо сказано. С Пушкиным станет спорить только отъявленный дурак. А посему: банкует снова Гоголь. Возражений нет?...

(в этой подглавке версия о том, что Протагонист — реинкарнация Антона Павловича Чехова, получает одобрение на самом высоком литературном уровне. И в самом деле, кто будет спорить с Пушкиным?)