Алхимия времени
— Товарищ, есть вещь, которая меня злит. Это литературная обойма.
— Что, что?
— Ну, знаете, как револьверная обойма. Входит семь патронов — и больше ни одного не впихнете. Так и в критических обзорах. Есть несколько фамилий, всегда они стоят в скобках и всегда вместе. Ленинградская обойма — это Тихонов, Слонимский, Федин, Либединский, Московская — Леонов, Шагинян, Панферов, Фадеев.
— Комплектное оборудование критического цеха.
— Толстой, Бабель, Пришвин никогда не входят в обойму. И вообще вся остальная советская литература обозначается значком «И др.»
— Плохая штука «и др.» Об этих «и др.» никогда не пишут.
— До чего же хочется в обойму! Вы себе и представить не можете!
И. Ильф, Е. Петров «На зеленой садовой скамейке»
Литпроцесс в целом мне представляется не в виде обоймы, а неких концентрических почти не пересекающихся кругов вокруг центра, где располагаются довольно тесно все, кому посчастливилось попасть в учебники, мемуары, монографии и серию ЖЗЛ наконец. Бог весть, расходящиеся ли это круги от брошенного некогда божьей рукой камня, древесный срез литературного дуба у Лукоморья или стрелковая мишень (что, впрочем, возвращает к обойме), но ясно, что честолюбивое желание потеснить тех, кто сгрудился в сжатой точке признания – непременное качество, присущее чуть ли не каждому автору. Что доказывают как бесконечные перечисления регалий и завоеванных дипломов на страницах соцсетей, так и бесчисленные выяснения отношений и скандалы, впрочем, всегда одни и те же, словно под копирку писанные, независимо от того, как далёк или близок к центру круг, на котором пребывают поэты.
В общем, слушаю я сейчас Одоевцеву, «На берегах Невы», читанную сто лет назад, с несколько иного ракурса – не из читательского «молока», а с самого дальнего концентрического круга, вспоминаю немалое количество освоенных за годы литературоведческих статей и биографий об упомянутых ею персоналиях, и убеждаюсь в одном: правду о поэте скажут только его стихи.
По большому счёту все воспоминания очевидцев, при безусловной ценности, в лучшем случае приукрашены и поэтому неточны, а чаще работает ахматовская схема, а именно, как было написано в одной статье, «Ахматова выступает в роли алхимика, который не просто вытаскивает из тигля золото, которое сам же туда ранее подбросил, но еще и радуется этому золоту так, будто оно и вправду родилось в тигле».
Но смотрите, алхимик алхимику рознь, и если золото его всегда подброшено, то и проба его, и количество у каждого разное. Слушая книгу, я не узнаю новых фактов, но обращаю внимание на выбор слов и интонацию автора, на бытовые подробности его «позолоченной нищеты» на берегах Невы, а потом – Сены, и думаю – хотя её утверждение, что она дословно помнит все разговоры – это лукавство алхимика, но то, что она была не глупа, а главное – добра и великодушна в своих воспоминаниях, сомнений не вызывает. И это очень много.
Если размышлять дальше, подключая понятие божьего промысла, понятно, отчего ей подарили столь долгий и временами счастливый (несмотря на все пережитые ужасы) век. А если ничего не подключать, а рассуждать приземлённо, ясно, что Ираида Густавовна обладала счастливым умением прощать людей и мироздание, позволяя себе не помнить, а стало быть, не пропускать через себя раз за разом страшное. Кстати, то, что в её дилогии практически ничего нет о Георгии Иванове и личной жизни в целом, тоже говорит о многом. Потери, разочарования, болезни и бог знает что ещё – всё это в скупых строках биографии, но не в мемуарах, факты, не более. Значит ли это, что жизнь прожита без страстей? Думаю, да. Ни следа от них в воспоминаниях и стихах, ни намёка, хотя вполне можно было бы – тем более всё равно кто только не говорил об их романе с Гумилёвым.
Уважение ли это к правде жизни, к мужу – неизвестно, да и неважно, главное, вышло очень умно, потому что любовь всё бы упростила и опошлила – применительно именно к Одоевцевой. Ибо поэт из неё, прямо скажем, никакой – полагаю, что именно из-за дара не помнить. Максимальной противоположностью в этом смысле к ней выступает не Ахматова даже, а Цветаева – раскачивающая любые отношения до страсти, расчёсывающая всякое событие до трагедии, ничего не забывающая, извлекающая из этого топлива стихи. Подкидывать в тигель страдание и боль и получать на выходе гран поэзии – вот это чудо алхимии и есть.
Наверняка все это читали, а если нет — рекомендую, только в мемуарах хранится воздух времени, алхимический символ которого — круг, мишень, в которую целился автор. Главное, чтобы вы не боялись, по Флоберу, касаться идолов, ибо их позолота остаётся на пальцах.
