Продолжение 3. Ты его никогда не заменишь

Подумала, ну кому я там нужна. Никому. Да и старость отца и матери мне одной не вытянуть. А тут ведь нужна, — она не отрывала взгляда от Курчавого. — Нужна же. Правда. Любишь ты меня?
— Что спрашиваешь, — выдавил окаменевший Курчавый. — Люблю.
— Ты так спокойно сказал, что не верится. Чужой стала. Отклонился. Что ж ты так безразлично и спокойно молвил?

Она почувствовала, как в её голове заколотился противный, царапающий комок одновременно с неспокойным ощущением в душе: что-то случится неожиданное и непоправимое, но успокоила себя: ведь не всё случается, что в душе тревожится. Курчавый, вцепившись в её лицо взглядом, пытался найти отклик его слов, но затуманенные от её высказывания глаза улавливали только тусклое пятно.

— А что. Рубашку мне рвать, в грудь стучать или идиотом перед тобой стоять и шептать, слезу нагонять. Тебе раньше по-другому говорили, — зацепил Курчавый. — Как могу, так и говорю. От своих слов не отказываюсь.
Отец, молчавший до сих пор и с любопытством поглядывавший на дочь и с насмешкой на Курчавого, отодвинул кружку.
— Ты что, дочка, — не птичий голос подал, а гаркнул. — За кого замуж. Он же урка!

Притихли мужики в чайной. Посмотрели на напружинившегося Курчавого. Махнёт Дмитрича или при дочке удержится. Покосился Курчавый на мужиков и неё.
— Вы все меня уркой считаете, — сдавлено начал он, — а живу я лучше всех вас. Так, может быть, лучше уркой быть, чем мазутом умываться. — Он пробежал насмешливым взглядом по раскрасневшимся лицам. — Да любой из вас хотел бы иметь такие карманы, как у меня. Сами говорили, что деповскую телегу тянете, а копейку вышибаете. — Курчавый медленно, словно выискивая кого — то, прошёлся между столиками. — Дело сейчас не в вас. — Он покачался со стороны в сторону. — Если хоть кто-нибудь гавкнет на неё за её прошлое, разорву, распотрошу, — тихо, но отчётливо бросил Курчавый.

— Какой ветер на улице, — она вздрогнула, поёжилась, посмотрела на часы. — Дождь. Как холодно.
Секундная стрелка весело бежала, а время опаздывало. Она не знала насколько, но знала, что поезд уже мчится где-то далеко. Ей казалось, что она тоже едет в том поезде в Киев, но не одна, а с Артёмом. Раскрутилось, развернулось, вспыхнуло воображение, отдалилось от удушливого запаха чайной, отодвинуло в сторону Курчавого, обошло отца и мать и перенесло её в то время, где были цвета и краски, запах ландышей, балка Дальняя...

— Что с тобой, — вскинулся отец, встревоженный её молчанием.
— Ничего. — Она встряхнулась и улыбнулась. — Просто вспомнила. Когда шла дождь меня застал, — она вскинула вопросительные глаза на Курчавого. — А какое моё прошлое было?
— Ну, — почувствовал холодок Курчавый, нехотя ответил. — Было же какое-то.
— Ты же Миша к нему сам руку приложил, — улыбнулась она. — Ты же говорил, что я по посадкам с тобой таскалась, юбку задирала. А мужики и бабы подхватывали. Так или брехал?

Скрипнул зубами Курчавый, желваки скулы обложили: круто взяла.
— Было и это. — Не отвёл он свой взгляд, выдержал. — Винюсь. Неправду говорил.
— Честно сказал и вину с меня снял. Всё слышали. Спасибо, Миша.
— Я честно признался, что неправду говорил о тебе. И ты мне ответь честно. За Мишку Курчавого замуж хочешь выйти или за урку?
— А разве есть разница?
— Имеется.
— За урку, — усмехнулась она.
Уловил улыбку Курчавый и побледнел.
— Если за урку, то не получится. Можешь вставать и уходить. Я за тобой не пойду.
— Что-то ты тут раскомандовался, — встрял отец.

— Помолчи. Мы сами разберёмся. Вот ты какой. — Она бросила любопытный взгляд на Курчавого. — Не знала. Ты серьёзно? Не верится. Чем же это я тебя обидела? Уркой!
— А ты что думаешь, — вспыхнул Курчавый, — что я обиду не могу чувствовать. Вы, как втихаря судите. — Сбойно заговорил он. — Вы меня втихаря уркой считаете за свитер, который я снял, а потом прилюдно припёрся в нём. Вы, мужики, думаете, что я из-за хвастовства наливаю вам, из-за уважения. Да нет у меня никакого уважения к вам.

— А зачем спаиваешь нас?
— Во, — засмеялся Курчавый. — Кто не захочет, тот не сопьётся. Жалко мне вас, когда вы пятаками в кармане скребёте. А вам было жалко меня, кто-нибудь за меня заступился, — Курчавый дёрнулся лицом, — когда меня за свитер за решётку запрятали. Сбагрили вы меня. Отец его и мать пьяницы. И он такой. Свитер снял, чтобы продать и водки купить. А я его не для этого снимал. Потом скажу, зачем. В урки записали.

А если урка, то его из людей нужно вычёркивать. Если урка, то думаете, что он воровать, красть, драться, убивать только может, пиво и водку пить, если урка, то не честный, без совести, любить не может. Всё выскребаете из души. И ты тоже думаешь, что я урка. Сказала же: за урку. Словом, пошутила. А мне больно стало. 

А какой я урка? — Он, не расстёгивая серый пиджак, рванул по его пуговицам, так что они веером рассыпались, сбросил на стол, загрёб на груди тёмную рубашку и с треском разорвал её на левом плече,- если б был настоящим, то на плече давно бы знак имел: татуировку с мордой улыбающегося кота. Кажется, так, — он замолчал, — я даже не знаю точно. Не интересовался. Прикрасы не наводил. А на плече что? Голяк. Чистое плечо. На него можно положиться. — Он посмотрел на неё, — я тебя сильнее Артёма любил и люблю.

— Да что же это за любовь у тебя была. Ты же....
— Тебе не понять, — дрогнул Курчавый. — Вы с Артёмом любились. А каково мне было знать это. Видеть. Побывала бы ты на моём месте. У меня в голове двоилось, троилось. Почему я с залётного свитер снял? Не поверишь. Одеться мне хотелось красиво, по-городскому, замызганный железнодорожный китель выбросить, чтоб перед тобой показаться. А тебе не до меня было. Артёмом любовалась.

Многое не сказал Курчавый. Он помнил, как дрожащими руками стаскивал с парня свитер, понимая, что этого не стоит делать, беда будет, но беда уходила, когда он вспоминал о ней. Придя домой, он не отходил от зеркала, завтра приду, увидит она меня, а потом спрятал свитер под подушку, уснул, а проснувшись, свитера не нашёл. Мать продала его соседу Иванцову за бутылку водки. Он подрался с матерью и отцом, захватил патефон с маленьким рупором, скомпонованным в небольшой чемоданчик, граммофонную изъезженную пластинку с песней «Домино» и помчался к Иванцову, чтобы обменять патефон на свитер.

— Так что? — Она не отбивалась, не повышала голоса. — Делиться я должна была с тобой и Артёмом?
— Помехой я был для вас. Помехой. Не повезло мне любовь мою тебе показать. Удача мимо проскочила, — глухо сказал он и, круто повернувшись, уткнулся лицом в её лицо. — Не чужая ты мне. Была бы чужая, то мимо прошёл бы. Приросла. Любовь свою я тебе злом доказывал. Слухи распускал. Гнилым на язык был, а в душе любящим. Вот такой. Ни больше и ни меньше. В реальной жизни я не имею без тебя смысла. Помолчи, — бросил он, увидев, что она хотела перебить его. 

— Дай высказаться. Любовь злом можно доказать, только приобрести злом её нельзя. Это ты хотела сказать. Я и сейчас не верю тебе, что ты ко мне идёшь. Играешься. Смотри, — пригрозил он, — и думай, что говоришь, а то беды наживёшь. Пусть урка я, но у урки тоже гордость есть. Топтать её не советую. — Он помолчал. — Я не хуже Артёма. Слюбимся. Заменю я его тебе.

— А память мою тоже заменишь? Не слюбимся, Миша, — как рубанула — Может ты и вправду гордый, не знаю, нет желания твою гордость топтать, но ты сам должен был бы давно понять: не дорос ты до Артёма. Ты его никогда не заменишь.
— Так Артём в фу-фу. Не светит и не греет, — сорвался Курчавый.
— Да и ты руку к этому приложил, — задохнувшись, крикнула она. — Забыл!
— Я же бился, чтоб Артём от тебя отшатнулся.

Хитро и честно говорил он. Только закруглял слова перед ней. Откатилась её память назад. Вспомнила.
Не рассчитал тогда свои слова Курчавый на танцплощадке. Дружески улыбнулся Артёму и слух в лицо ему запустил: погулял я с ней и ребёнок от меня будет. Загвоздил его Артём, Курчавый с лёта вынес будочку «Касса», но не отстал, ещё больше наскакивать начал и железнодорожной посадкой подначивать: там он её ломал. а она не против была. Поперёк дороги стал Курчавый Артёму. 

Не выдержал, затуманился Артём и в чайной скосил ему висок, как вогнул, и сам на освободившееся место Курчавого сел: в Бердичевской исправительной колонии номер 70, где он в десятиградусный мороз по колено в воде срывал каменные глыбы, но не умалялась их любовь, не мельчала, а крепла, возрастала через письма, в котором каждое слово дышало и притягивало. Это был новый мир для них, но не страдальческий, не слезливый и не жалобный. В нём появлялись и рождались те слова, которые диктовала удалённая любовь.

Первая беда подкатила в родильном отделении: родила мальчика мёртвого. Отписала Артёму, он не подогнулся: не падай и не вини себя! ещё будут и сыновья, и дочки! подал на досрочное освобождение! скоро вернусь! Ждала, ночью во сне бежала к нему, так что мать утром, глядя на её лицо, спрашивала: да неужто Артём вернулся.
За три дня до освобождения налетело на Артёма. Сорвался с верхушки карьера, только пыль полетела и на кирке к земле приложился. 

Две беды и навесили на неё. Курчавый первым слово взял: мальчик от него, он ходил по посёлку даже плакал, но не в артиста он играл. Засела она в его воображении, что он и сам верил. Это было состояние, в котором он не верил в реальную жизнь. Она подавлялась снами. А когда она к Артёму в колонию ездила, переспала с тюремным начальством и подговорила, чтобы они Артёма в землю вмяли. И это было слово Курчавого. Сделала она это, потому что боялась: вернётся Артём, узнает, что она за время его отсидки с ним по балкам и посадкам гуляла и забьёт. Вот она и подстелилась, чтобы Артёма в колонии схлопнули. И это тоже было слово Курчавого.

Задохнулась она после смерти Артёма: пустота перед лицом петлевой верёвкой вилась, а за спиной поселилась железнодорожными рельсами. Вырывал пустоту голос Артёма: не смей! живи и радуйся!
— В фу-фу Артём, — кипел Курчавый. — В фу-фу. Я ему замена. Я, я....
Рвало, резало, било, барабанило, раскатывалось, выворачивало и ломило её.
Всколыхнулся в душе Артём, лицом высветился, не мелькнула мысль, что зависла её жизнь на волоске, крикнула Курчавому.
— Ты его никогда, не заменишь!

И то ли рука Артёма через душу её пробилась, то ли её рука захватила пивную кружку и раскромсала лицо Курчавого. Крепок и бугрист был Курчавый с цепкими руками, но не только на свои руки надеялся. С пустым карманом не ходил, а косарь заточенный в нём держал, который и блеснул, как молния.
Разлетелось пиво белыми хлопьями. Повыскакивали мужики из-за столов, а она голову на плечо отца приложила. Словно, уснула.
Через два дня похоронили её рядом с могилой Артёма. Весной там сирень расцветает, летом от жары задыхается, осенью оголяется, а зимой белым снегом покрывается. Времена года. А что в них, если они проходят без тебя.
=====================================