Продолжение 2. Ты его никогда не заменишь

Родители Артёма заметили округлившийся её живот и наотрез отказались от свадьбы: позор! шалава! ещё женой не стала, а юбку уже успела задрать! да и не перед Артёмом. Словом, накатили, понесли, расшумелись по посёлку и нашли: путалась она в железнодорожной посадке не с Артёмом, а с Курчавым Мишкой: уркой. 

В посёлке его кликали: Кока. Он подтверждал слухи. Вначале тих и смирён был парень, но отец и мать за водкой ни одного дня не пропускали, и его загрузили. Водочным посыльным он был. Как же не споткнуться. Свернулась у него голова и на кулак натянулась: залепил залёту городского, приехавшего с пэтэушниками колхоз поднимать, оттащил в кусты парка первого мая. 

Красивый свитер (такого в посёлке ни у кого не было) пуховый с красными и чёрными полосками — ходил он в обветшалом железнодорожном кителе отца — снял. В этом свитере, обливаясь потом при тридцати градусной жаре (молодёжь в короткорукавках, а Курчавый в свитере) он и заявился или, как говорили: припёрся на смотрины на другой день в летний клуб. Не успел даже погреться, как его в холодную поместили. После отсидки вернулся непонятным. На мужиков, вставлявших ему: «Урка ты» ходил не с боку, а напрямую. 

Мужики таких заходов побаивались, так как после них синяки больше блеску глазам придавали и признали его главенство. Непонятным было то, что, поколачивая мужиков, он всегда приговаривал: это вам за дело! «Да за какое», — отбивались мужики. Курчавый не отвечал.

Слухи, что она с Курчавым шалается, сбивали её. Тяжелела, никла, морщилась душа, наливалась боязнью, закручивалась в испуганные мысли. Не слабого характера она была: отсекала Ваню Бровкина, новостройки, советы и поучения, но то было другое, чем слухи. В неправду больше верят, чем в правду. Она опасалась, что Артём поверит Курчавому, который первый и наводил слухи.

Артём слухи в голову не прибирал, Курчавому просто говорил: брось, Мишка, тень на плетень наводить, ты хоть и блатарь Кока, но мои кулаки за неё в рангах и кликухах не разбираются. Улыбка Артёма не увядала, не мелела и не мельчала, смех рассыпался, а не каменел. Он не сбивался с ноги и не запускал ноги в задворные улочки, переулочки и обходы, когда шёл с ней по посёлку. Рука не висла плетью и не отстёгивалась от её выточенной талии, наоборот, сильней и крепче прижималась на летней танцплощадке.

Парк был вечерним отдыхом посельчан, в число которых (отдыхающих) входили в основном деповская молодёжь и мужики. Летний дощатый клуб, измазанный в жёлтую краску, был без крыши над зрительным залом с деревянными скамейками, но с крышей над сценой. С множеством щелей на боковых стенах, так что безбилетники вполне могли просматривать кинофильмы, прижавшись к щелям. Напротив, входа в клуб метрах в тридцати находилась заасфальтированная круглая танцплощадка, огороженная забором из штакетников, верхушки которых были остро затёсаны. 

Можно было видеть танцующих, но пробраться без билета не представлялось никакой возможности. Это были, как бы островки, окружённые густыми кустами сирени. Чайная — вытянутое одноэтажное здание с крепостными стенами — занимала особое место. Она располагалась на оголённом пространстве. Кусты сирени вырубили для того, чтобы мужики не путались в них и не промахивались, направляясь в чайную после получки, а потом, чтобы перегруженные водкой и пивом завсегдатаи, скатившись с белокаменных ступенек при выходе, могли правильно сориентироваться на открытой местности на свой дом.

В чайной стоял тяжёлый, наполненный перегаром воздух. Мужики оттягивались после работы в депо от липкого мазута, солярки, железных опилок. В одном из углов чайной стоял столик с алюминиевыми ножками, за которым сидел Курчавый с её отцом, прижавшись спинами к глухой стене с намалёванной пивной кружкой с огромной шапкой пены, стекающей хлопьями до самого пола. 

Её отец был лыс, кряжист, приземист. О таком говорят в народе: закатанный булыжник. Курчавый в лысину ещё не вырос, чёрный волос был аккуратно уложен на голове колечками, которые напоминали крохотные воробьиные гнёздышки. Возле ног Курчавого мостился чёрный фибровый чемодан с блестящими застёжками
— Да ты пей, пей, Дмитрич, — Курчавый ловко подсовывал пивные кружки Дмитричу, который также ловко опустошал их, шумно выдыхая и нагоняя такой ветер, что пена срывалась ещё большими хлопьями, чем на стенном рисунке. — Я для будущего тестя ничего не пожалею.

— Уже и в тестя меня вывел. В какой раз. Я со счёта сбился. — Дмитрич косовато усмехнулся. — А в зятьях никак не обоснуешься.
— Обоснуюсь. Главное терпение. Ты уговаривай её.
— А сам почему не хочешь уговаривать? Ты в женихи метишь, а не я.
— Избегает она меня. Как увидит, так и убегает.
— Если убегает, зачем гоняешься?

Не понравился вопрос Курчавому, но виду не подал. Он подхватил новую кружку, захватил из белой солонки двумя пальцами щепотку соли, потёр ею верхнюю часть кружки, чтобы больше вкуса на пиво нагнать и пододвинул Дмитричу, потом рывком выдернул из-под стола чемодан, щёлкнул застёжками, поднял дном вверх и высыпал на стол огромные сушёные лещи, раки. 

Мужики, оставив кружки, с завистью смотрели, как на столе нарастала огромная рыбья и раковая куча. Курчавый, выхватив из кучи самого крупного леща, поколотил его головой о край стола, размягчая и сбивая соль, резким с оттягом ударом отшиб голову. Туловище очистил быстрыми движениями от чешуи, которая, когда он сдирал её, трещала со звуком обламывающихся сухих веток. 

Очистив, располосовал косарём твёрдое брюхо, вытряхнул загустевшую икру и, вытащив белые вздутые пузыри, захватил спичку, чиркнул и поднёс её к пузырям, подержал до обугления, изредка встряхивая пальцами, которые обжигало пламя, Захватив рака, отломал клешни, отдал вместе с пузырями Дмитричу и махнул рукой в сторону мужиков.
— Откуда гроши берёшь на такое добро, — закричали мужики, раздирая рыбу и круша раков.
— Загадка. Да. От чего утки плавают, мужики, — засмеялся Курчавый. — От берега. Откуда гроши беру. Из кармана. — Он повернулся к Дмитричу. — Поговори с дочерью. Должна же она тебя послушаться. Ты отец, а она дочь.
Дмитрич согласно покивал головой, а потом потёр лысину, словно хотел показать Курчавому, что ответ на её поверхности лежит.

— Правильно сказал. Дочь она, а не теля, чтобы ей налыгач набросить и к тебе тащить.
Он осадил кружку пива, хрипло крякнул, словно ворон.
— Артём из её головы никак не выскочит. Загвоздка.
— Да что Артём, — покривился Курчавый. Он разгрёб руки в сторону, словно пытался что-то выловить из воздуха. — Вот так и будешь жить на пенсии по старости. — Когда Курчавый разговаривал, всё в нём двигалось, вертелось, петушилось, колебалось, подпрыгивало, выскакивало и на месте не крепилось. 

— Медяки из карманов на пивную кружку вытряхивать. «Памир» вонючий курить. Оправдываться: пью, потому что жизнь у дочки не сложилась. А стану я твоим зятем, жизнь у дочки наладится, пить перестанешь. «Беломорканал», бочковое пиво. Машину купим. Внуков заведём. Лежи, покуривай, с внуками гуляй и пивко не в чайной, а дома потягивай.
Дмитрич и в этот раз согласно покивал, но не потёр лысину, а несколько раз разляписто и размашисто похлопал по ней.
«Ну, и старик, — усмехнулся в душе Курчавый, — всё намёками, да намёками».

— Да, что ты законопатился Артём и Артём, — сказал он. — У меня судьба из одних ворот выскочила, у Артёма из других. Пересеклись в одной точке, а потом снова по сторонам разбежались. Артём в фу-фу. А я тут. Скажи ей, что она тебе лучшую жизнь не устроит, и матери тоже, и себе. А я, как зять, устрою. Не на её весы старость свою положи, а на мои.
— А как ты её любовь устроишь. Деньгами.

Курчавый не ответил, а махнул рукой в сторону прилавка. В центр чайной выкатили пивную бочку. Вышибли пробку. Облепились мужики вокруг неё с благодарностью. Курчавый брезгливо и даже, как бы с сожалением посмотрел на присосавшуюся очередь.
«Как коровы к водопою потянулись, — подумал он, — а тогда за меня не заступились, уркой посчитали и до си пор таким считают. А если я сейчас возьму и отгоню их. В душе обидятся: снова урка, но поверху скажут: хозяин — барин. А разве я урка?».

— Мужики! — Курчавый поднялся. За столиками притихли. — На ваш суд. Ладная у Дмитрича сейчас жизнь?
— Плохая, плохая, — загудели возле бочки. — Слушай Курчавого, Дмитрич. Прикажи дочери.
Курчавый повернулся к Дмитричу.
— Слышал. Так, как отец?
— Опоздал зятёк, — Дмитрич снова, как вороном каркнул — Уезжает она сегодня.

— Как уезжает? Куда? — вскочил Курчавый.
— Через два часика. Она...
Курчавый, не дослушав, метнулся к двери.
Возле чайной её настиг тяжёлый дождь. Забили крупные капли, образуя во вмятинах мутные, грязевые лужи. Ползущие увесистые, как чёрной краской обмазанные тучи. Выметнулся порывистый ветер, который, словно подхватил её и внёс в перегарный воздух. На пороге она столкнулась с запыхавшимся Курчавым.

— А я к тебе, — выдохнул он.
— И я к тебе. Поговорить пришла. Зайдём.
— В чайную?
— Не под дождём же мокнуть.
В чайной она мотнула головой, сбрасывая с волос тяжёлые дождевые капли, и, пробежав взглядом по мужикам, села между отцом и Курчавым
— Поговорить с тобой хочу, Миша. — Она выпалила накрутившиеся в дороге мысли. — Замуж за тебя собралась. Выпеклась я душой от одиночества. Утром тоска, днём одиночество, вечера ещё больше тоски. Уезжать собралась, билет купила на поезда Харьков 

— Киев, вещи собрала, с матерью попрощалась, да подумала, что не по мне город. Выест он меня. Страшно стало.