Зверьё моё

МАРЧИК

Мы обалдели, когда увидели отца. Порванная форменная рубашка, один погон висит косо на плече, второго вообще нет, быстро набухающий бланш под левым глазом. Но, самое главное, он нёс на руках собаку! Огромную овчарку. Голова и лапы зверя свисали безжизненно, из полуоткрытой пасти капала слюна вперемешку с кровью.

От причитаний матери батя отмахнулся, повернувшись ко мне бросил коротко: — Одеяло, сын.

Я метнулся в дом, стащил со своей кровати одеяло, вынес на улицу.

Отец уложил на него собаку, начал внимательно осматривать и ощупывать животное. Видимо, он делал это недостаточно осторожно, потому что зверь вдруг скульнул и попытался повернуть голову, оскалив окровавленные клыки.

— Лежать! —прикрикнул на него отец и добавил уже тише: — Спокойно, дурачина... Сейчас посмотрим, что с тобой сотворили.

У пса оказалась сломана задняя лапа в бедре. Мы наложили ему шину из двух палок, обмотав всю конструкцию бинтами. Потом аккуратно перенесли животное в дом и положили его на импровизированное ложе из свёрнутого в несколько слоёв одеяла, покрытого брезентом. Пёс уже пришёл в себя окончательно и пытался подняться, но не смог — лапы дрожали и разъезжались. С полурычанием-полустоном он опустился на подстилку и оттуда внимательно следил за нами. Дальнейший диалог матери с отцом я подслушивал уже, прильнув ухом к двери веранды — редкие споры и ссоры между родителями всегда происходили там, а не в моём присутствии.

Из подслушанных обрывков разговора мне стало ясно, что отец отбил пса у пьяных гопников, которые избивали его палками. Пришлось подраться и самому, естественно. Конечно, при раскладе «четверо на одного», батя получил хороших люлей, но главное было сделано: гопота посрамлена и пёс спасён. Ну, а синяк под глазом пройдёт — отпуск целых три месяца, успеет зажить. 

Зверь приходил в себя от побоев долго. Почти неделю он только лежал на одеяле. Почти не ел, только пил очень много. На прогулку отец выносил его на руках. А овчар потом лизал ему руки, преданно заглядывая в глаза.

А надо сказать, что всё это происходило в Лисьем Носу, где мы снимали дачу на время моих школьных каникул. Снимали у людей, у которых квартировала во время войны тётка матери — комэск «ночных ведьм». Соответственно, отношения с хозяевами были очень тёплыми, практически родственными, и появление нового «дачника» было воспринято ими спокойно и, более того — с одобрением. С дядей Толей, хозяином дома, и отцом мы смастерили отличную крепкую и тёплую будку. На будущее, так сказать... Мы жили в Питере в коммунальной квартире и везти пса в город нам было попросту некуда. Родители объяснили мне это в первый же вечер, когда я заявил, что собаку никому не отдам, и теперь это мой пёс. Доводы были разумны, пришлось согласиться. Тем более, что пришедший на семейный совет дядя Толя клятвенно пообещал мне, что не будет сажать зверя на цепь, а просто сделает для него загородку во дворе, где он сможет спокойно передвигаться, не будучи привязанным. 

Назвали мы спасённого Марчелло. Женщины (моя мама и хозяйка дачи) безапелляционно заявили, что глаза овчара, карие и блестящие, напоминают им взгляд Марчелло Мастроянни. Мужики хмыкнули, саркастически ухмыльнулись, дёрнули по рюмке — и вопрос с именем найдёныша был решён. Конечно, произносить имя «Марчелло» каждый раз, гладя ушастую широколобую башку, было долго и неудобно, поэтому в повседневности оно быстро сократилось до «Марч». Соответственно, и до ласкательного «Марчик».

Где-то через месяц сломанная лапа у Марчика срослась. Он уже не ковылял на трёх, а достаточно резво носился по двору, играя с нами. Лишь иногда, неудачно прыгнув за мячиком и опустившись всем весом на повреждённую лапу, коротко взывал и тут же укладывался на землю её вылизывать.

Вычесанный, откормленный, ухоженный, он мало напоминал теперь того тощего пса, которого отец принёс домой на руках. Жил он в своей будке за загородкой, но днём свободно бегал по всему участку. За забор, правда не стремился. Можно было даже оставить калитку открытой — он подходил, тревожно нюхал воздух и возвращался к крыльцу дома.

А вот по отношению к «нарушителям границы» он был свиреп. Почтальоны и рабочие, привозившие в дом газовые баллоны для кухни, очень быстро поняли, что к нам на участок просто так лучше не заходить. Марчик никогда не лаял: по-волчьи подкрадывался за кустами и молча бросался на незваного гостя. Взрослые устали уже извиняться за порванные брюки и покусанные лодыжки визитёров. Следствием этого оказалось появление на заборе у калитки деревянной таблички с грозной надписью: «Осторожно! Во дворе — злая собака!». 

Но видели бы вы эту «злую собаку» когда он играл с нами или просто лежал у ног отца! Для нас, «своих», не было добрее и нежнее животного. Нас с моей пятилетней сестрёнкой он вообще, похоже, считал своими щенками, которых надо защищать. Один раз родители уехали по делам в Питер, а нас оставили с бабушкой, специально ради такого случая вызванной из города. Для меня, восьмилетнего оболтуса, она авторитетом не являлась, поэтому в ответ на какой-то её запрет я ей попросту нагрубил. Соответственно, возмездие последовало незамедлительно — я тут же получил по голым ногам пустой сеткой-авоськой. Больно, а самое главное — обидно! А вот второго удара она нанести не успела. Через мгновение Марчик стоял между нами. Шерсть на загривке — дыбом, клыки оскалены, из горла — утробное рычание... Он всем своим видом говорил: -Вот только попробуй ещё! Да ещё и заложил бабушку маме, когда родители вернулись из города. Радостно встретив их у калитки, он зубами осторожно взял мать за руку, подвёл к бабушке и тут же эту, последнюю, облаял. В ответ на недоуменный вопрос, за что, собственно, зверь на неё рычит, пришлось бабуле рассказать всю историю. Финал ясен: я был наказан отцом за грубость, а Марчик получил (конечно, когда бабушка уехала) несколько кусков колбасы в награду за верную службу. 

Так прошло почти три месяца. Нам нужно было возвращаться в город. Мне — в школу, отцу — в Мурманск, на судно. Последнюю ночь Марчик провёл у нас в доме. Лежал возле кровати родителей, периодически подходя к нам с сестрой. Словно проверял — здесь мы ещё или нет.

А наутро мы, погрузив вещи в грузовое такси, уезжали с дачи. Марчик был посажен за загородку, чтобы не кидался на водителя. Он не лаял, только с тоской в глазах следил за происходящим. Перед посадкой в машину отец зашёл к нему, присел на корточки, начал гладить по спине, чесать за ушами. Пёс прижался головой к отцовской груди, замер.

— Ну, не скучай, зверь, мы будем тебя навещать, — тихо шептал ему батя, взлохмачивая густой подшёрсток на собачьей шее. Тот, как-будто соглашаясь, тихонько постукивал хвостом по земле...

Когда мы выезжали за ворота он так и стоял, прижавшись лбом к своей загородке, провожая нас тоскливым взглядом.

Через два дня дядя Толя позвонил нам и сообщил, что Марчик сбежал. Он, боявшийся нос высунуть за забор! Мы с отцом и дядей Толей облазили весь Лисий Нос, расспрашивали людей, развешивали объявления на каждом столбе — всё бесполезно. Прошли пешком аж до Лахты (а это два железнодорожных перегона!) — нигде нет, никто не видел такого пса. Так он и пропал бесследно. Видимо, побежал искать обожаемого хозяина, да так и не смог найти. И вернуться не сумел. 

Отец больше никогда не заводил собак. Даже когда мы переехали в отдельную квартиру, все мои разговоры на эту тему пресекались мгновенно. И самым нелюбимым фильмом у него был «Белый Бим — Чёрное Ухо»...