18 современных рассказов. Продолжение. Старик и дельфин

Его атаковали, но ему удалось прорваться, набрав скорость. Оглушительный взрыв подбросил вверх, после обрушил вниз в липкую тяжёлую жидкость. Он попытался пробиться к поверхности, заглотнуть свежего воздуха и почувствовал, что тонет. Отвратительное месиво, словно щупальца спрута тянуло в бездонную глубь. Очередной взрыв вызвал бушующую волну, с нахлёста ударившую его и закружившую до потери сознания.
Была ранее, весеннее утро, когда старик вышел из однокомнатного деревянного домика с небольшой прихожей, расположенного недалеко от берега моря. Спустился по шатким ступенькам, которые плясали под его ногами, словно клавиши «отжившего» пианино, издавая трескучие и одновременно тревожные звуки, прошёл мимо небольшого бассейна, сооружённого самим, и вышел к невысокому, заросшему пожелтевшей травой пригорку, с которого открывался вид на бескрайний простор, нависший над морем. Небо было чистое. Солнце палило, накаливая воздух
Ещё в домике, проснувшись, он почувствовал, что в окружающем произошло что- то неладное. В воздухе носилась тяжёлая смесь, которая затрудняла дыхание.
Из завешенного туманом горизонта, выкатывалось солнце, бросая горящие лучи на чёрную поверхность моря, покрытую на несколько десятков квадратных километров густой, тяжёлой нефтью. Она вылилась из двух столкнувшихся ночью танкеров, носы которых ещё торчали из воды, как громадные скалистые рифы.
— Человек убивает природу, — сказал старик, — только немногие понимают, что, убивая природу, человек убивает себя, но, если б человек не убивал природу, природа убила бы его.
Несмотря на годы, перевалившиеся за седьмой десяток, он был в хорошей спортивной форме. Каждое утро проплывал по три километра, потом пробегал столько же, садился на песок, скрестив ноги, и, подставив лицо с закрытыми глазами под солнце, представлял себя парнем, в котором играла и бурлила молодая кровь. 
Вначале старик хотел, как обычно, поплавать в море, но, увидев его безжизненную поверхность, решил повернуть назад. Ему было больно смотреть на безрадостную картину. Сколько лет жил возле моря, но ещё ни разу ему не приходилось видеть его омертвевшим и бездыханным. Окинув взглядом берег, похожий на чернильную жирную черту, старик увидел чёрный обрубок, который принял вначале за кусок дерева, но его мнение сменилось, когда обрубок зашевелился. Это был небольшой дельфин с вытянутым вперёд ртом в виде клюва, весь покрытый толстым слоем нефти, от которой исходил удушающий запах, разрывая лёгкие. Он дёргался, с трудом поднимая заострённую морду. 
Дельфин умирал.
— Эх, брат — вздохнул старик, — не сумел удержаться в море, лишним оказался в нём, выбросило оно тебя. Так бывает. Что же делать с тобой? Стащить в море, сквозь нефть ты не пробьёшься, оставить на суше задохнёшься. Так бывает, — повторил он, — когда все отворачиваются от тебя, и ты оказываешься ненужным.
Старик стащил полотняную куртку, смотал её в крепкий жгут и начал вытирать дельфина, сбрасывая толстые пласты нефти. Это была нелёгкая работа, но он не помнил, что было время, когда не утруждались бы свои руки. Очистив дельфина, старик увидел, что его спина имела коричнево — синюю окраску, живот — светлый. По бокам пролегали полосы, переходящие из светло — жёлтых в серые. Тело было в ранах.
— Э, — протянул старик. — Тебя, наверное, атаковали акулы, но ты ушёл от них. Это сильные твари, но ты сумел вырваться. Молодец.
Отбросив куртку, он, нагнувшись, обхватил дельфина за туловище, поднял и прижал к груди.
— Тяжёл ты, брат, — сказал старик, — но я пока ещё не слаб, дотащу тебя к дому, там у меня есть бассейн, поживёшь в нем, пока море очиститься, а потом и на волю отпущу тебя, а может и нет, если понравишься мне, и мы, — он спохватился, вспомнив, что существует безжалостное время, которое, обрушиваясь на дельфина, забивает его дыхание.
А в это время в городском цирке «Всё для детей» администратор Гном — Кандыба: махонький мужичок в своём кабинете распекал зама Густава. В два раза выше. Рост не позволял ему добрать до носа Густава. Он вскакивал на стул и со стула крутил нос зама до красноты.
— Ни хрена не делаешь, — орал он. — Водку пьёшь, от баб не отлипаешь. Нам нужен дельфинарий. Цирк сдыхает. Мало развлечений. Ерундовая выручка. Разбейся, а достань дельфина.
— Да где я его достану, — отбивался Густав. — В магазине дельфины не продаются. 
— Тебе хотелось, чтоб всё в магазинах продавалось. Начиная от бабок и кончая бабами. 
— Бабы бесплатно. 
— Медведи надоели. От тигров тошнит. Ап, и тигры у ног моих сели. Ап, и с лестниц мне глядя в глаза. Ап, и кружатся на карусели. Ап, и в обруч, горящий летят. Ты лезь в море, ныряй. Нанимай лодку, катер, бери сеть, автомат, — сыпал Гном, стараясь чуть ли не зубами вцепится в нос Густава.
— А автомат зачем?
— Так легонько подстрелишь дельфина, а мы его потом вылечим и в дело цирковое пустим.
В дверь постучали. Вошёл охранник Грузило.
— Шеф, — бросил он. — Я слушал Ваш разговор. Дельфин есть.
— Из носа его выковырял что — ли, — отрубил Кандыба, слезая со стула и подвигая его к Грузило.
— Я прогуляться утречком вышел, хотел к старику зайти, который живёт возле моря, рыбки половить. Видел из — за кустов, как он стоял возле дельфина и обтирал его. Два танкера столкнулись, нефть разлилась, дельфин попал в неё, а потом его выбросило на берег. Старик утащит дельфина в свой бассейн.
— Так нужно быстро мотать к старику. Бабки заплатить, а дельфина забрать, а вообще можно и без бабок. Это в крайнем случае. 
— Старик упрям, — ответил Грузило. — На бабки не клюет. Чокнутый, помешанный на воле. 
— Ну, если на бабки не клюнет, — бросил Кандыба, — возьми Хорька с собой. Сообразите, что делать, если начнёт брыкаться.
— Шеф, — Грузило потоптался. — Нужно ехать денька через два. Подождать. Пусть дельфин пока поживёт у него. Может он слабый, дохлый, а мы будем бабки за ерунду платить. Никуда дельфин не денется. Надо подождать. Только не мы с Хорьком должны ехать. Нас он знает. Я подберу двоих из своей команды.
— Кого хочешь подбирай, но чтоб дельфин был.
Нести дельфина старику было нелегко, всю ночь его мучила язва, она доставала резкой болью под ложечкой, и ему хотелось сбросить дельфина, улечься животом на песок, чтобы хоть немного притушить резь, но он терпел, порой его ноги сплетались, часто вязли в песке, плотный пот хлыстал по лицу, постоянно приходилось мотать головой, сгоняя его с глаз, чтобы не потерять дорогу и не завалиться в густые кустарники, разросшиеся по сторонам тропинки. 
Старик сбросил ботинки, иногда от напряжения ему приходилось падать, рот забивался песком, но, потом отхаркавшись, снова вставал и шёл, изредка останавливался, чтобы отдышаться и поговорить.
Однажды ему пришлось лежать в военном госпитале, его искромсали осколки гранаты. Он умер, если бы санитарки не кричали ему: разговаривай, говори с нами о чём угодно, матерись, иначе потеряешь сознание и войдёшь в кому, из которой мы тебя не вытащим. И он говорил, пока не оказался на операционном столе.
— Не бойся. Не умрёшь, — повторял старик. — Дотащу тебя. Знаю, как это делать. Воевал. Если даже упаду, то затащу тебя на спину и поползу. Так друзей своих таскал и живых, и мёртвых. Они были потяжелее, чем ты. Особенно мёртвые. Их словно набивали камнями.
Последний раз он упал, ударившись головой о камень, когда до бассейна оставалось несколько десятков метров. Старик потерял бы сознание, если бы дельфин не толкнул его носом.
— Ненавижу тебя, — сказал он, глядя в зашевелившиеся глаза дельфина, — но тащу, потому что, если брошу, умрёшь, и мне придётся вырывать для тебя могилу. Их много я нарыл за свою жизнь. И ещё одна мне ни к чему. Вы не роете могилы, а человек роет. Это всегда напоминает ему о смерти.
Вода в бассейне была чистой, старик часто менял её. Делал он это, чтобы не оставаться в покое, который мог превратить его в лежащее на кровати существо с воткнутым в потолок неподвижным взглядом. Оказавшись возле бассейна, старик с оставшейся силой столкнул в него дельфина, вытер рукой катившийся со лба пот и улыбнулся.
— Что, брат, — сказал он, глядя на плавающего дельфина, который ещё полностью не пришёл в себя и тыкался в стенки бассейна. — Почувствовал и вкус смерти, и вкус жизни. Понимаю. Кстати. — Старик помолчал, потом продолжил. — О том, что у меня дельфин в бассейне, скоро узнают. Некоторые приходят из города за рыбой, а в городе имеется цирк. Могут прийти, чтобы купить тебя. Это ещё ничего. Меня знают, как упрямого, и если я не соглашусь продать, постараются взять силой. 
Дельфин поднял заострённую морду, издал свист, потом, выгнувшись, ударил хвостом по воде и взмыл вверх.
— Красиво, — сказал старик, — но ты ведь не дурак и хочешь показать не свою красоту, а то, что мы устояли? Правда. Мне потребовалось немало терпения, а тебе жажды жизни. 
Он резко согнулся от полоснувшей его боли, как показалось ему, прокатившейся по всему телу, схватился за живот и, сгорбившись, быстрым шагом направился к дому, прошёл через тесную прихожую, стены которой были завешаны разномастными удочками, на потрескавшемся деревянном полу стояли резиновые сапоги, в ящиках лежали топор, пила, это была не, сколько прихожая, сколько рабочая каморка, в которой ему приходилось плотничать, столярничать, править рыбацкий инструмент. Старик хотел улечься на кровать, но, махнув рукой, открыл холодильник и достал оттуда две бутылки пива.
— Лекарство вчера закончилось, — сказал он, — а пиво при язве, говорят, пить нельзя, но если буду всех слушать, то обнаружу у себя тысячи болезней. Стоит ли жить, когда начинаешь отнимать сам у себя удовольствие.
Пустые бутылки старик отнёс в выкопанную яму для мусора и хотел снова направиться в дом, но вспомнил о дельфине, который встретил его прерывающимся пронзительным свистом.
— Что, — сказал он. — Хочешь домой. Понимаю. Когда я уехал в город, чтобы выучиться на военного, меня поселили в казарму. Она была огромная, холодная, с высоким потолком, который, как казалось мне доставал до неба, сильно тосковал вначале и каждый день писал письма родителям, а потом привык. Это скотская привычка человека привыкать даже к тому, кто его бьёт. 
Над морем, тревожно крича, показались чайки. Они мотались над чёрной поверхностью, выискивая не загрязнённые полосы воды, нефть лишила их пищи. Некоторые ошибались, видимо, из-за постаревших глаз, стремительно пикировали вниз и попадали в густую жижу, которая заглатывала их. Они пытались вырваться, но кто мог помочь им.
— Меня однажды хотел побить в училище офицер, — продолжал старик, не отпуская взгляд от попавшихся в ловушку чаек и растирая онемевшие жилистые руки, — но я сказал: тронешь хоть пальцем, на стрельбище расстреляю из автомата, всю обойму выпушу. — Он засмеялся. — Если бы ты смог видеть его лицо. Оно было вот такое. — Старик отвесил нижнюю челюсть и вытащил язык.
Солнце раскалялось, разжигая воздух чуть ли не до каления, нефть на море плавилась от жары, наполняя окружающее ядовитым запахом.
— Ты у меня временно, — сказал он. — Нужно потерпеть. Я могу запрятаться в доме, но ты же против. Поживёшь у меня месячишко, наберёшься сил, а потом мне придётся отнести тебя в море.
Одного не пойму. Как ты попал сюда? Никогда не встречал здесь дельфинов. Когда работал моряком, видел вас возле острова, но остров находится почти в восьми тысячах километрах от моего берега. Наверное, тебя увлекло любопытство посмотреть дальше своего носа. 
Я тоже был любопытен и часто заглядывал в философский мир, но, слава Богу, вовремя одумался, когда почувствовал, что окружающее начало становиться для меня сухим и бесчувственным. — Старик помолчал. — Только вот забота. Мне же нужно будет кормить тебя, а море грязное, придётся ходить каждый день с утра к заливу, который отгорожен от моря и думаю, что нефть в него не попала.
Дельфин, снова выгнувшись, ударил хвостом по воде, взмыл, словно стрела вверх, сделал кувырок и, обрушившись в воду, выбил огромный фонтан брызг. 
— Веселишься, а ведь не знаешь, что у меня было желание бросить тебя умирать, но не бросил, потому что меня замучила бы совесть. У человека есть совесть. А у вас? 
Старик сидел на краю бассейна, пока солнце не стало закатываться за горизонт, рассказывая дельфину о своей жизни. Он был рад, что ему представилась возможность поговорить. К нему почти никто не заглядывал. Бессонные ночи всё чаще и чаще наваливались на него, и старик, чтобы не попасть в их силки, жил воспоминаниями.
— У вас тоже есть любовь, как и у человека. Если бы её не было, разве вы выжили бы. Так и человек. Когда я был молод, у меня была любовь к одной женщине. Очень крепко любил её, но мы измотали себя подозрением и ревностью. Однажды даже ударил её так, что с неё слетела шапка, она плакала, а я стоял в оцепенении, мы долго не встречались, а когда встретились, то поняли, что стали другими, потому что подозрения, ревность и обида отобрали у нас силу любви. 
Раскалённый дневной воздух остывал, наступавшая ночная прохлада облегчала дыхание, но омертвевшее море не шевелилось, вдали замелькали тусклые огоньки, в это время всегда проходил теплоход, но сейчас был ли это теплоход или корабли, подбиравшие нефть, он не знал, но, обратившись к дельфину и показывая рукой на огоньки, сказал.
-Это теплоход. Ты, наверняка, много раз видел теплоходы и до сегодняшнего дня думал, что-то, что тебе видно на теплоходе и есть жизнь человека, но сегодня ты увидел и другой кусок нашей жизни.
Он замолчал, язва напомнила о себе резкой болью, которая была гораздо сильней той боли, которая обложила его, когда он нёс дельфина.
— Любовь, — повторил старик. — Сейчас, не пойму и сам. Почему мне иногда не хочется вспоминать о той женщине. Не потому, что ударил её. Может быть, из-за войны. Много воевал, убивал. Вот это, видимо, и разодрало меня. Во мне вместились и любовь, и убийства. А носить в душе два противоположных чувства — нелегко. Я ведь, брат, чуть не погиб. Только в отличие от твоей ситуации для меня это была месть зверя за мой поступок.
Месть зверя.