Классик и современник

Поэт и философ процесса поэтического творчества Виталий Кальпиди широко известен в узких кругах…

Набрала первое предложение, и поняла: на имхоч публикация не тянет, тисну в блог. Будет профанацией, если читатели подумают, что я изучила все произведения Кальпиди, включая его сборники стихов, «Философию поэзии» и другие эссе. Знакомцы по сайту, наверное, знают за мной грех: как читатель я ленива, и норовлю по диагонали.

Я всего лишь была подписана на него в одной ныне нелегитимной соцсети, и жадно следила за публикациями стихов, прозаических отрывков и просто – интереснейших записей. Виталий Олегович ещё и талантливый блогер…

Или всё же имхоч? 

На мой взгляд, блоги в соцсетях могут сказать добросовестному подписчику не меньше, чем серьёзные публикации в толстых журналах или «итоговые» сборники произведений. Примером тому наш достойный сайт, счастливый гибрид литпортала и отвязной соцсети. 

Итак. Что могу сказать о Виталии Кальпиди. Ну, во-первых, его зовут, как моего ныне покойного отца и как, к огромному несчастью, также покойного близкого друга музыканта, чьи Сороковины грядут 6 ноября. Оба этих достойных мужчины – мои учителя жизни и творчества. Кальпиди тоже, хотя мы не знакомы лично. 

Во-вторых, он действительно очень известен в кругах московской интеллигенции, хотя живёт в Челябинске и несколько десятилетий позиционирует себя как провинциального поэта. 
В доказательство накидаю несколько его афиш, обложек презентаций, посвящённых ему, и прочие артефакты, всё из свободного доступа в интернете.

О стихах Виталия. Они, на мой взгляд, очень хороши. По прочтении ощущение ныряния из июньского душного вечера в студёную воду Москвы-реки. Желанный релакс и шок одновременно. От метафоры к аллюзии, от реминисценции к парадоксу, так пишет Кальпиди. 

Нестандартные, по-мишленовски деликатесные, зашкаливающе точные стихи. Притом, что порой ни одно понятие не названо своим термином русского языка. Однако тому, кто получил ключ к поэзии Кальпиди, предстоит увлекательное чтение.

Ключ – в его прозе. И не только он. А урок, совет, наука – как писать, о чём, и, главное, зачем.

Вот, право, не знаю, пересказывать ли дальше своими словами, или привести яркие цитаты? Ни то, ни другое. Дам одно стихотворение, из своих любимых, отрывок эссе и одну запись в блоге. Надеюсь, читатели, на этот раз, не заподозрят меня в лени. Автором имхоча движет лишь желание поделиться – открытием. 

Надеюсь, тем, для кого это первое знакомство с произведениями челябинского классика, нашего современника Виталия Кальпиди, будет нескучно. 
Поехали!

* * *

Не разбивай шестидесятилетним
мужчинам их хрустальные сердца.
Их горла перехлёстнуты, как плетью,
рубцом от обручального кольца.

Играя кастаньетами коленей,
они гуляют на своих двоих,
так медленно отбрасывая тени,
что тень, скорей, отбрасывает их.

Давно деторожденья детонатор
над ними не употребляет власть.
Им остаётся лишь взрываться матом
на девок, менструирующих всласть.

Когда они во сне сучат ногами,
над ними смерть склоняется, как мать,
а кожа пигментирует в пергамент,
где даже буквы можно разобрать.

И родинки, как муравьи в атаку,
ползут по их прогнувшимся плечам,
чтоб в позу операбельного рака
поставить на съедение врачам.

И, на морфине продержавшись сутки,
они отходят (чаще – насовсем),
обняв трофей остекленевшей утки,
наполовину полной чёрт-те чем.

Над ними ливень профессионально
фехтует заострённою водой
с опальной (выражаясь фигурально)
фигурно опадающей листвой.

Отверженным моим единоверцам,
смотрителям подземных эмпирей,
не знаю, кто, но не разбей им сердца,
не знаю, почему, но не разбей...

Стихи – это не трудно. Ещё легче пережить позор после того, как они не удались.
(Из книги «Философия поэзии»)

«Для того, чтобы понять мир, нормальному человеку достаточно правды, зато дурак для этого всегда нуждается в истине.
Задача художника не создавать произведения, а изменяться посредством их создания. А вот читатель — действительно рыбак. Ему не только нужно вытащить рыбу, но и слопать её, для этого он вынужден эту рыбу-текст зафиксировать. Т. е. сделать конечной. Т. е. убить. Читатель всегда питается продуктами распада текста. Текст вбирает автора — и это норма. А читатель — вбирает текст (даже если он в сто раз меньше этого текста) — и это тоже норма. Поэтому автор, любящий своих читателей, — мазохист. Единственное, что объединяет автора и читателя, — это их будущая гибель. И тут они ближе друг к другу, нежели к тексту каждый по отдельности, потому что понимают: закономерной должна быть не смерть, а мужество, с каким мы её обязаны встретить.
Поэт никогда не живёт языком. Он живёт речью, искривлённой личной интонацией. А стихи — это непредсказуемый результат борьбы языка с речью поэта, произвольно истолкованный случайным читателем. Наивно думать, что стихотворение — это то, что хотел сказать автор. Стихи — нечто иное. Рифмы, ритм — это враги поэта. Очень нужные враги. Враги с переизбытком скрытого в них смысла. Они «мешают» прямоте высказывания, они дезорганизуют изначальный замысел, они всегда заставляют автора идти не совсем по «той дороге». Они рисуют акварелью своего идиотизма призрак бога в стихах. Отсутствие таких «врагов» — делает поэта рабом своей свободы, которая сама сидит в пожизненной тюрьме нашего представления о ней.
В сущности, всё, что поэт может сказать, он говорит в течение первых лет десяти. Потом лет пять он занимается репродукциями сказанного. Если ему повезёт, то он начинает заниматься тем, что записывает то, чего не хотел сказать. Возможно, ему повезёт дважды, и он сможет сказать то, что не мог сказать в принципе ни при каких условиях. И именно это делает его окончательным поэтом, который имеет право на молчание, к которому стоит прислушаться. 
Профессиональный поэт пишет стихи. А графомана стихи сами пишут. Второе мне представляется предпочтительным. Я, конечно же, графоман. Талантливый. Талант занимается тем, что начищает изначально тусклое до неестественного блеска, а скучное –обливает глазурью интересности. Поэтому единственная правда, которую способен сказать про себя талант, что он – лжец. 
Впрочем, в нашем многовариантном мире лжи не существует. Ложь — это не суть, а намерение. Ложь — фотон правды. Ложь — это правда, которую разогнали до несвойственной ей скорости — или, напротив, понизили её естественную скорость. Ложь — это воплощённый энтузиазм правдоискательства. Чтобы не попасться на эту удочку, нужно осознавать: в истину превращается любая чушь, потому что люди не дают ей ни единого шанса остаться самой собой.
События, лишённые своей агрегатной среды, то есть времени, в котором они происходили, оставляют в осадке взвесь жизни, и это дорогого стоит, поскольку внутри-то самого времени никакой жизни нет. Сама жизнь – как почтовая прорезь во входной двери, в которую, как ни вглядывайся, всё равно никого не увидишь, кроме охраняемого недельной пылью длиннющего коридора, вдали которого валяется тапочек с левой ноги, возможно, уже умершего человека. Можно ли при таком раскладе быть счастливым? Можно. Но это уже на грани бесстыдства.
Стихи – это не трудно. Совсем не трудно. Образ мятущегося художника — надменная, но жалкая ложь. Даже в случае суицида погибает не поэт, а только человек, бывший до этого момента поэтом. Поэзия — это просто способ мышления. Довольно варварский, языческий, но способ. Он иногда даёт результаты. Но этим результатам никто не верит, включая самих поэтов. И тогда поэзия начинает выдумывать несуществующие смыслы и вбрасывать их в не-массовое сознание. Вот один из них: «Вы видели, как ребёнок пускает пузыри? И как это прекрасно, вы тоже видели! А как пускает слюну старик, вы видели? И как это безобразно, вы тоже видели. Одна слюна течёт в небеса на десерт ангелам, а другая в помойное ведро смерти. Так вот, если поэзия и существует для чего-то, то для того, чтобы сделать эти слюни одинаковыми... Потому что всё на земле пытается стать жизнью. Даже смерть...»

Поэзия – это не имя, а во имя 
(запись в блоге)

Я исхожу из того, что поэзия – это хорошо. А всё, что ей мешает – плохо.
Я исхожу из того, что Поэзия, Поэт и Стихи вовсе не жесткая последовательность, более того эта троица никогда не совпадает по целеполаганию. Цель поэзии – поэзия. Цель поэта – поэт. Цель стихов – стихи.
Я исхожу из того, что целью поэта должна стать поэзия. 
Чем же может и должна, заниматься поэзия? А вот чем:
– создавать новые цивилизационные смыслы;
– создавать новые человеческие чувства и навязывать их;
 – навязывать чувства, считающиеся нечеловеческими;
– создавать новые языковые форматы, в том числе условно ангельские, изобретая ангельские смыслы, ангельские чувства и ангельские представления о жизни и смерти.
Надо помнить, что Поэзия, как и любое гуманитарное мышление занято, по сути, только одним – изобретением Истины. Думая, что ищем истину, на самом деле мы ее изобретаем.

А что мы имеем, как говорится, в натуре-на? Попытку социализации группы людей через поэтическое творчество. Что тут скажешь? Можно, конечно, пытаться забивать ноутбуком гвозди. Но ноутбук, будь это китайский cтодолларовик или последняя модель Apple, всегда будет плохим молотком. Поэт может быть встроен в социум. Поэзия – никогда.  

Отсюда: самая необходимая и самая радикальная поэтическая реформа состоит в том, чтобы ОТМЕНИТЬ ПОЭТОВ И РЕАЛИЗОВАТЬ ПОЭЗИЮ.

Сейчас наступила Эра эксперимента. Впрочем, она никогда не отступала, отступали поэты от ее границ в сторону реализма, символизма, авангардизма. Я хотел бы заострить внимание на то, что авангардизм / авангард – одна из самых архаичных моделей творческого поведения. Помимо положительных сторон (я имею ввиду решение подростковых творческих комплексов недополноценности и сверхполноценности, что, собственно, одно и то же) он содержит в себе крайне неприятный с точки зрения эффективности, пункт: авангард выводит себя из-под огня критики. И речь тут идет не о сторонней критике, а о самокритике. Авангардные поведенческие стратегии – тематически узкие, как фантазии алкоголика. И за три века не изменились ни на йоту. Но я говорил об эксперименте, к которому авангард не имеет никакого отношения, поскольку технически является врагом эксперимента.
Он должен коснуться в нашем случае, как минимум:
– бытования поэтов
– бытования поэзии
– и взаимоотношений с наблюдателями этих процессов, которых часто называют читателями.
Поэт пробиваться через стихи – к поэзии. Читатель заточен на то, и только на то, чтобы пробиваться через поэзию к стихам. Отсюда делаем промежуточный вывод, что одна из целей поэта – это борьба не за читателя, а против него. Автор, который борется ЗА читателя, являются гибридным социопроектом – то есть попросту читателем, пишущим стихи. Иногда хорошим читателем, пишущим хорошие стихи. А иногда очень хорошим читателем пишущим очень хорошие стихи. Продукт этого процесса: хорошие стихи и никакая поэзия. Таким образом повторюсь: бороться нужно не за читателя, а против него. 
Вот несколько частностей, которые помогут не только бороться против читателя, но и против поэта во имя поэзии. 
1. Поэтические издания нужно выводить из самого понятия «бизнес-модель». Поэтические книги – это не бизнес, а независимое волеизъявление русского поэтического сообщества. Это экономически убыточное волеизъявление, и на этом тезисе надо настаивать.
2. Все современные поэтические издания нужно унифицировать: выработать нейтральный стандарт издания поэтической книги (дизайн, тираж, объём, периодичность выхода в свет) и только таким – справедливым – образом выпускать их в «жёсткой копии». Лучше, если анонимно.
3. Современным русским поэтам стоит отказаться от авторских прав на поэтические тексты.
4. Отказаться от участия в любом премиальном процессе как в качестве номинанта, так и в качестве номинатора.
5. Отказаться от идиотских поэтических фестивалей, прагматика которых исчерпывается практически бессмысленными спонтанными чтениями, алкогольной имитацией дружбы и взаимной приязни, которых и в помине нет. 
6. Распустить все писательские союзы, являющиеся примитивными сектами с вульгарной иерархией в своей основе.
7. Отказаться от любого сотрудничества с политическими, религиозными и финансовыми властями. Мы вполне в силах опереться только на свои идеи и на свои финансы, для чего необходимо выработать, просчитать и реализовать новые формы себестоимости поэтических предъявлений. 
8. В результате должна появиться независимая не объединяющая никого русская поэтическая, но – корпорация, нацеленная в будущее, проектирующая это будущее, являющаяся этим будущим. И, кроме всего прочего, способная предъявить новый образ поэта, то есть «...человека в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет...»
Это блокирует процесс скатывания поэзии, задуманной как «Орден истинописания», в помойку тривиальной субкультуры.
Ну и еще примерно три дюжины пунктов.

Напоследок позволю один пассаж о Жертвенности, столь популярной при оценки поэтов самих себя. Жертвенность человеческого творчества – это в подавляющих все исключения случаях – пародия на жертву. Как, впрочем, само творчество – пародия на Творца.
Простим угрюмство – разве это 
Сокрытый двигатель его?
Он весь – дитя добра и света,
Он весь – свободы торжество! 
Что можно сказать? А сказать можно только одно: допрощались! Простили Угрюмство. Потом простили Лень. Потом простили Разврат. Потом простили Предательство. А потом, люди до поры нам прощавшие, послали нас на хрен. И правильно сделали.

P.S.
Эти записки были сделаны лет десять назад. Что с тех пор изменилось? Изменилось ВСЁ, кроме сути выше сказанного.