Про «Безбожный переулок», Семёна Гудзенко, бабушкины сырчики и пироги

«Хоть дрянна бабёнка, да сладка...»

 

Вторая книга, которую я прочла у Марины Степновой — это «Безбожный переулок». Увидела на книжной полке в большом сетевом магазине, куда за хлебом и зрелищами пришла, удивилась уютной цене и взяла, не задумываясь.

А нельзя было не взять.

«Смуглые, почти квадратные, склеенные толстенькими боками. Темно-коричневая лаковая спинка. Если за десять копеек, то с изюмом.  Ненужную половинку  —  в рот, но не сразу, а нежничая по чуть-чуть».

 

Следует признать, что многие издания с пометкой «Елена Шубина» имеют прекрасное, прямо таки магическое оформление. Заядлому фанатику-книголюбу хочется сграбастать их дрожащими ручонками, спрятать в суму, а дома с придыханием гладить аккуратные переплеты, бережно листать белые, плотные странички с отменным шрифтом (не мал, не велик, а в самую пору...).

Вы спросите, зачем я взялась за другую книгу автора, если первое знакомство не слишком вдохновило? Все просто. Именно потому и взяла, что автора уже знаю. Я хотела погрузиться в Мир Слов. И было абсолютно не важно, о чем и о ком эта книга. Я не следила за сюжетом, мне были безразличны персонажи.

В книге шесть больших глав. Первые три понравились. Почти не смущало модное извращение с речью героев, когда она никак не выделяется в тексте. Кто знает, может, за такой подачей будущее. Чтобы текст лился единой полноводной рекой, и глазки читателя не спотыкались о палочки и кавычки.

Я купалась в словах. Их было очень много, они были разные и приятно гладенькие, с округлыми краями, как камешки на морском берегу. Хочется трогать, представлять леденцами с натуральным вишневым соком, так и просятся на язык. Вку-усно...

А все вместе слова составляли некую прочную и в то же время гибкую, пружинистую конструкцию гамака. Или батута. Или желе, которое тебя постепенно обволакивает, усыпляет. Засасывает в теплое словесное болотце.

Бу-бу-бу... шмяк.

И вдруг я споткнулась о строчку из знакомого стихотворения. Никак не выделенного. Никаких кавычек. Стихотворение и автор не особенно на слуху. То есть расчет на гурманов, знатоков-любителей стихов или специалистов-филологов. Я уже поняла, что Степнова пишет для интеллектуалов, эрудитов, граждан с кругозором и памятью. Образованная элита, короче.

Но меня смутил контекст, в котором использовалась эта строчка. Сначала автор вспоминает блюстителей закона из двухтысячных. Мол, гады такие, что бандиты лучше. С бандитами можно договориться, а от ментов живым не уйдешь. 

Сравнивает хищного мента с маньяком в поздней электричке и завершает образ строчкой фронтовика Семёна Гудзенко:

«И выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую».

То есть, уравнивает солдата-ополченца в мерзлом окопе 1942 года с наглым полицейским из российских двухтысячных.

Автор читала полностью этот стих? Знает, кто его написал?

Перед атакой

Когда на смерть идут — поют,
а перед этим можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою —
час ожидания атаки.

Снег минами изрыт вокруг
и почернел от пыли минной.
Разрыв — и умирает друг.
И значит — смерть проходит мимо.

Сейчас настанет мой черёд,
За мной одним идёт охота.
Будь проклят сорок первый год,
и вмёрзшая в снега пехота.

Мне кажется, что я магнит,
что я притягиваю мины.
Разрыв — и лейтенант хрипит.
И смерть опять проходит мимо.

Но мы уже не в силах ждать.
И нас ведёт через траншеи
окоченевшая вражда,
штыком дырявящая шеи.

Бой был короткий. А потом
глушили водку ледяную,
и выковыривал ножом
из-под ногтей я кровь чужую.

 

Скажите, каким боком сюда можно приставить борзых ментов из Москвы 2005 года?

Какую провести параллель? 

Или автор слышала только строчку — звон и не знает, откуда. Или для нее любой мужик с оружием потенциальный маньяк? Тема на диссертацию.

А ведь роман Степновой на четырнадцать языков перевели. По Европам прокатится. И кто в Берлине и Лондоне разберет откуда эффектная, броская фраза?

Напомню еще про Семёна Гудзенко — он автор таких стихов, как «Мое поколение». Они более на слуху.

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты.
На живых порыжели от крови и глины шинели,
на могилах у мертвых расцвели голубые цветы.

 

Я не великий критик, порой сомневаюсь, правильно ли поняла мысль автора. Ведь он зачем-то именно так написал.

Но вечер знакомства с «Безбожным переулком» перестал быть томным. И слова — кружева колом встали, как накрахмаленные. А дальше вовсе пришлось изрядно взбодриться.

 

Россия, традиционно то обожавшая Европу до угодливого виляния хвостом, то щетинившая на нее жесткую, свалявшуюся холку, снова неотвратимо сползала в темный свой период. Водила тяжелым лицом, прищуривалась. Искала врагов.

Это все потому что у нас нет сыра, сказала вдруг Маля.

Даже самый ничтожный средневековый смерд знал, что у него есть мизерные, но права. Его нельзя было убить просто так — как скотину. Он мог стать горожанином. У него был сыр. Он верил, что через двенадцать месяцев его дом, его жена, его дети и его сыр все еще будут тут, на этой земле.

Права средневекового смерда? Марина Львовна, вы серьёзно?

Скажите о них Уленшпигелю и Жанне д,Арк. Нельзя убить как скотину? Но как человека — вполне. Только сперва изощренно помучить. Расплавленный свинец в глотку и железный сапожок на расшлепанную о европейский перегной ступню.

Посмотрите старый советский фильм «Дороги Анны Фирлинг» по пьесе Б. Брехта «Мамаша Кураж и её дети». Вот там все по полочкам про европейские права во время войны. Вы же знаете, что вся история средневековой Европы по сути череда беспрерывных войн?

— Зато в Тоскане вкусно кормят и климат мягкий, — возражает Марина Степнова.

— Зря мы, евреи, оттуда ушли, — грустит её героиня Маля.

 

В России делали только творог. Он был готов уже к утру. И к вечеру — скисал. Но до вечера надо было еще дожить. На большее никто не надеялся. Какой уж тут сыр? Какое столетнее вино? Зачем пустые надежды людям, у которых нет никакого будущего?

 

В России, оказывается, все беды от того, что еда скудна, нет своего пекарино и капуччино, нет вин, которые можно годами выдерживать в бочках. И творог скисает к утру.

И пельмени не равиоли, и борщ не минестроне...

Я благодарна Марии Степновой. Она вдохновила меня. Прочитав её книги, я немедленно захотела написать могучий текст о шаньгах из русской печи, о пельменях и холодце.

О морковных паренках, кулаге и простокваше с малиной. У меня даже строчка готова в авторском духе:

«Бабушка Серафима называла ее «простокиша», обертывала запотевшую баночку чистой тряпицей и выносила на стол в холодной кладовке, где, не тревожимые глупыми мышами, отдыхали связки сизого лука и тугие косицы ядреного чеснока».

 

Еще я должна поведать миру о сырчиках творожных — бабушка моя зимой вкусно замешивала творог с сахаром и сметаной, формировала небольшие шарики и выносила на противне в холодную кладовку.

Шарики застывали, превращались в лакомство — аналог мороженому. У этого рецепта давняя история. Никто в деревнях не давал творогу до вечера зря скисать.

О салате из тюменских помидор захотела я написать. Родной картошке и огурцам составить оду.

Из простых, задушевных слов.

Интересно, есть ли в издательстве Елены Шубиной книги о благополучной жизни в России? О добрых семейных отношениях, вкусной, здоровой пище.

Пусть  нет у нас баклевы, как в сюжете «Безбожного переулка», но  герои могут приготовить русский курник и пироги с рыбой. С муксуном — очень вкусные пироги, я пробовала. А нельму так прямо ломтиками нарезать, посолить, поперчить, подождать и…  - ух!

 

Засим позвольте откланяться. 

Хорошего настроения вам, дорогие ребята, и больше отменных книг на пути!

Вдохновительных в том числе.