Запертая комната
Утро выдалось спокойным. За нарисованными шторами шуршала мышь, в переплетах пыльного окна ворковала горлица. Стук деревянных четок заглушал слова возносимых к расписному потолку молитв.
In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.
В пересушенном воздухе смешивались запахи белил, пчелиного воска, шелковых тканей, сердечных капель и бумажного пепла.
Сто запертых в Сикстинской капелле серых кардиналов выбирали нового понтифика.
Мариус фон Горан, доминиканец из ордена проповедников, худощавый мужчина пятидесяти двух лет, с белой, подверженной солнечным ожогам кожей, сломанным в школьной секции греко-римской борьбы носом и медно-рыжим, покрывающим голову и кисти рук руном, был дальтоником.
Красная и зеленая часть цветового спектра ускользали от его близорукого взгляда. Вместе с саном епископа Мариус получил серую сутану, серый пояс, серую мантию и серую епископскую шапочку. Даже казула, самая нарядная из литургических риз, и та оказалась серой, хотя по документам церковного ателье все облачения значились алого и малинового цвета.
Подростком он злился на мать, одарившей его поломанным геном, в юности — на себя и на Бога, не способного послать ему исцеление, а к зрелому возрасту смирился. Пока всех носило от белой полосы к черной, он по своей серой дошел уверенным шагом до Ватикана, где и был назначен кардиналом.
Справа скрипнул и проехался по деревянному настилу стул. Шаркающие шаги спугнули мышь и заставили остальных участников конклава взяться за авторучки. Мариус повернул голову: забывший переодеть отельные тапочки архиепископ Анатолии уже дошел до пузатой бронзовой вазы, в которую собирался опустить карточку с вписанным в нее именем, когда двери капеллы распахнулись. Потянуло жаром, будто снаружи вместо промозглого февраля полыхал раскаленный июль, жалобно вскрикнула горлица. Взвившись под потолок, она ударилась о фресочный живот Адама и спикировала на пол.
— Упала.
Голос был чистый и простой, как вода в пластиковой бутылке.
Кто-то вскрикнул, кто-то зарыдал, архиепископ Анатолии рухнул серо-белым мешком и забился в конвульсиях. Вскочивший Мариус тут же опустился обратно — тело стало чугунным, как при большой перегрузке. С трудом повернув голову, он смотрел на открытые двери.
— Конклав отменяется, — кудрявая девочка лет шести в забрызганном грязью платье обвела взглядом капеллу, — Я всадник Апокалипсиса, и я пришла.
Кто-то истерично засмеялся. Сердце заколотилось и тут же сбило ритм, Мариус закашлялся, попытался сделать вдох, в нос ударило запахом розового масла, рот наполнился горечью.
Рассматривая фрески, девочка двинулась к алтарю. Длинный зазубренный меч, который она тащила за собой, скрежетал по мраморному полу, оставляя мокрые кляксы цвета, которого Мариус раньше никогда не видел.
— Детка, где твоя лошадь? — спросил он дрожащим голосом.
— Конь, — девочка даже не повернулась, так и стояла, разглядывая расписанный потолок, — Обойдемся без него.
— Почему? — Мариус вытер рукавом взмокший лоб и поправил съехавшие очки.
— Я тут не для того, чтобы оправдывать ожидания.
Девяносто восемь серых кардиналов застыли на своих местах, похожие на вытесанные из дерева грузные фигуры церковных святых. Архиепископ Анатолии все еще лежал без чувств возле вазы для голосования.
— А для чего?
— Чтобы возвестить о конце всего сущего.
— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, — вспомнил вдруг Мариус.
— Это лишнее, — девочка поморщилась и потерла плечо, будто ей стрельнули в него жеваным комком бумаги.
— Где же остальные всадники?
— Кого ты еще ждешь, Мариус фон Горан? Все, кто нужен, собрались тут. Белый, — она развернулась к застывшим кардиналам и показала пальцем на чернокожего кардинала из Австралии. Он бы победил, но его победа была бы такой же ненастоящей, как у играющих мальчишек. Преемник князя апостолов, Верховный понтифик Вселенской церкви, Слуга Слуг Божьих — вы придумали эти титулы и пребываете в иллюзии, что они имеют вес в глазах Господа.
Для маленькой девочки она изъяснялась очень хорошо и не сделала ни единой запинки.
— Красным может быть он, он, или он. Все эти ваши интриги, ваши распри. Вы сеете войну внутри собственных приходов среди паствы. Самый расчетливый из вас будет черным всадником, а всадником бледным пусть будет вон тот бедолага из Анатолии, — она рассмеялась, будто услышала хорошую шутку, — Вот видишь, все на месте.
— А ты?
— Я пятый всадник.
Девочка бросила меч на мраморный пол. Эхо металлического грохота заметалось по капелле, отражаясь от стен и потолка. Застывшие кардиналы попадали со своих мест, как сбитые кегли, и так и остались лежать.
— Пойдем, — она подошла к Мариусу и взяла его за руку, — Ты поможешь мне найти мое имя.