Кортни стреляет холостыми

«Когда-то я искал тебя, отрада,

Там, где сходились вечер и равнина,

И холодок от кедров и жасмина

Дремал в саду за кованой оградой».

(Х.Л. Борхес)

Метеоритный дождь предсказуемо усиливался. Время жатвы. Словно почуяв неладное, лягушки выпрыгивали из воды и самостоятельно сочно лопались, как ароматный солёный попкорн. Пуф-пуф! — слышалось то тут, то там — Пуф-пуф-пуф.

Я скривил и без того кривой рот: 

— Так не пойдёт. Стерва.

Кортни достала из ларца ярко красную помаду и густо обвела ею рот:

— Лживый ублюдок! Ты же знаешь, как я ненавижу это фальшивое дерьмо.

Она взяла чашку и выплеснула мне в лицо остывший чай. Это и есть искренняя любовь, полагаю.

Я зверски устал от этого похода к цели. Провизия закончилась ещё дома. Костер, который мы развели в лифте, чадил марокканским торфом. Ненавижу торф.

Любовь всей моей жизни сногсшибательная тётка Кортни промочила ноги и, воткнув копья в дворовую клумбу с анемонами, мы отправились домой играть в карамболь и пить отвратительно теплый джин.

Из первого письма Леснику:

Мой добрый, честный друг. Как я писал тебе ранее, мы обречены на бессмертное бесславие. Этим миром правит скука, и наши войска всё чаще играют в пас. Я курю дым цвета индиго и надеюсь, что наш секретный дозор заметят. Кортни смотрит в близь и втягивает носом тревогу.

Мы загуглили врага, и это вывело его из равновесия. Жестоко, но отступать мы больше не можем. Графоманы тычут перьями под лопатки и всё чаще выдувают меха на шиншилл и песцов. Собаки.

В прицеле снайперской винтовки Кортни маячат жирные куропатки и глагольные рифмы. И те и другие вьют крепкие гнёзда в наших предгорьях.

Мы отпустили пленных, но они не ушли. Жевали ковыль и грустно смотрели в сторону Дхармы. Пришлось дать им денег, воды и сбить со следа.

А языка мы решили оставить себе. Говядина всегда в цене. Как и то доброе слово, которое, я верю, ты нам ещё однажды скажешь.

С любовью, М.

С благодарностью, К.

Голубой дирижабль мистера Фаренгейта скользит меж вязких облаков Аризоны. Кареглазый мускулистый кочегар, перепачканный мышьяком, дружески обнимает его за плечи и, глядя на сломанный компас, проникновенно читает:

— Двойник не человека, а собаки,

И не собаки, а безгласой вещи,

Он обращал свой взгляд нечеловечий

К учителю в священном полумраке…

Из второго письма Леснику:

Кортни снова в меня стреляла. Незаслуженно убивала в упор. Она так упряма в своём стремлении отучить меня от лжи, что я ежедневно истекаю кровью и воскрешаюсь только утром, опустошённым, исписавшимся идиотом, который всё больше становится похожим на бумажную аксолотль, сделанную троечником Бобби для городской ярмарки во Фресно, штат Калифорния.

Если так пойдёт и дальше, то однажды я могу проснуться унылой спаржей, а это категорически недопустимо. Поэтому я снова берусь за перо и вру-вру-вру-вру, до тех самых пор, пока холостой выстрел Кортни не выбивает из моей головы розовую патоку и занудную пыль реальности.

Я целую ещё дымящийся ствол ружья и с благодарностью умираю от счастья и заслуженного позора.

С надеждой на скорую встречу. М.

Над болотом стоит жёлтый туман, сквозь который виднеется силуэт Лесника, наводящего двустволку на жопу засевшего в кустах туриста.

Пуф-пуф! — слышится над болотом.