Двадцать один

Каждый вечер, в двадцать один ноль-ноль, Анька звонила маме. Вообще она не любила говорить по телефону: куда как лучше написать в телегу или черкнуть письмо по электронке — не обременяешь собой никого. Ответят, когда и если захотят. Но мама — это особенный случай, конечно, и вообще — особенный человек, в глобальном смысле: родной, понимающий, прощающий, всегда тебе радующийся, вечный. Понятно, что это в идеале, но всё же, всё же... 
 
После смерти отца мама осталась одна, жила по раз и навсегда заведённому распорядку: с утра делала обязательную влажную уборку (профдеформация медика на пенсии), потом шла гулять по берегу реки, после обеда читала книжки. Она, крайне придирчивая ко всему на свете, была благодарным читателем — одинаково любила и детективы, и мемуары, и женские романчики в бумажных обложках, и классику, но особенно по душе ей были стихи. Понравившиеся она запоминала наизусть сразу и навсегда и на семейных праздниках непременно угощала ими гостей: Лариса Рубальская, Дементьев и внезапный Мандельштам. 

Вечером мама смотрела сериалы и шоу, черпая темы для светских разговоров с подругами у Малахова и в программах новостей, ликовала, когда угадывала ответ раньше знатоков «Что? Где? Когда?» и до смерти пугала неурочными поздними звонками «представь, я только что обставила самого Друзя!». 
 
Анька тоже иногда включала телевизор, чтобы не перекрыть преждевременным звонком малаховские страсти, и прихватывала последнюю пятиминутку. Журналист ловко разводил чужую беду профессиональными руками и проникновенно говорил на крупном плане: «Берегите себя и своих близких». 
 
На финальных титрах она набирала номер.
 
— Привет, ма, это я. Какие твои дела?
 
— Какие-какие! Сижу как кукушка тут одна. Вы вот ничем не интересуетесь, а сейчас я смотрела передачу про толстых! Там одна женщина взяла себя в руки и сбросила шестьдесят килограммов! А жирный мальчик?! Его взяли на контроль, ему помогут, и женщины в студии плакали! И Малахов плакал! Вот почему ты его не любишь? Такой искренний, добрый парень… Я убеждена — человек всё может, главное — сила воли! Вот я: пошла в пять почистила зубы, чтобы ничего не есть, и держусь! Мы после войны вообще травой питались, из ботвы оладьи жарили! 
 
— Мам, тебе-то зачем? Сбрасывать? 
 
— Ну не скажи! И тебе надо об этом подумать. Выглядеть — вот главное, в любой ситуации, при любом самочувствии. Я никогда себе не позволяю распускаться, кое-как ходить. Вы там как? 
 
— Ну как... Работа, уроки, пробка была чудовищная сегодня...
 
И Анька телеграфным стилем перечисляла обычный набор круговой лошади — подробности о том, к примеру, что было на работе или какая подруга звонила, пресекались на корню: «Зачем они мне, вот скажи пожалуйста? Я их никого не знаю!»
 
Жаловаться на здоровье тоже было себе дороже: «Ходите чики-брики, с голыми задами, чичер ловите!» 
 
Анька вздыхала про себя и вклинивалась в первую же паузу, прерывая лекцию о том, как жить правильно:
 
— А ты как день провела? Гулять ходила?
 
И долго слушала, что мама надела, во сколько вышла, кого встретила, куда и зачем шёл встречный. Иногда мама была не расположена болтать и быстро сворачивала разговор фразой: «Ну, что об этом говорить. Всё нормально у вас? Привет ребятам». И отключалась. 
 
Тогда Анька обижалась и мучилась, не понимая, что не так, и в то же время прекрасно понимая, конечно, что — сволочь, что могла бы ездить чаще, что ли, или ночевать с ней хоть иногда. Мама страшно радовалась, когда с ней кто-нибудь ночует: она ужасно боялась темноты, по-детски. Всегда, даже когда был жив отец, боялась. «Вот кажется мне, что открою глаза, а надо мной стоит... он!» Кто «он» и как он проникнет через три железных двери на двенадцатый этаж, было неведомо. Резонов мама агрессивно не принимала, обижалась и дулась. 
 
Иной раз она была настроена поговорить, и тогда Анька выслушивала начинающееся не то что с полуфразы, а с полуслова: «...не знаю, как так можно. Я ей говорю: купи шубку, сейчас распродажа норки везде! Ну нельзя же так деньги мотать! Куда они девают две зарплаты? Всё можно прожрать! Нашла себе дебила, такого же, как сама! Сорок лет — ни котёнка, ни ребенка! Мать — враг! Чем так жить, приходила бы домой, на всём готовом, я и за квартиру плачу, а ты — пожалуйста, оденься хотя бы! От людей стыдно, хоть бы пуховичок купила новый! Он убьет её, вот увидишь, в следующий раз челюстью сломанной не отделается или глазом подбитым! Боится матери полы помыть, не допросишься сделать ничего!»
 
Этот многолетний монолог о сестре, практически без вариаций, Анька выслушивала минимум трижды в неделю, вставляя время от времени «ну ты же её знаешь, она взрослый человек, тут ничего не сделаешь». Минут через двадцать, вклинившись в очередную паузу, говорила: «Ну вот и всё, мам, у нас вроде ничего нового».
 
— И у меня — «вот и всё о делах наших скорбных», — неизменно цитировала мама Горбатого. — Зайчика поцелуй. Давайте, делайте там свои дела!
 
«Делайте свои дела». Этой фразой она неизменно заканчивала каждый разговор. А папа, прощаясь, говорил: «Ну, отдыхайте там, дочь», — тоже неизменно. 
 
***
Сегодня Аньке было как-то по-особенному гнусно. Настроение в принципе можно было улучшить и принудительно: весёлая музыка и быстрая ходьба замечательно выветривают из головы переизбыток негатива, оставляя толику, с которой можно смириться, не замечать, не думать. Но в висках стучало и без англоязычных напевов, ноги разъезжались на слякотной каше, сырая мга, пропитанная бензином, забивала легкие. Дома её встретила пыльная февральская ёлка, похожая на престарелую вырядившуюся проститутку, — и тоже укоряла безмолвно, как нечистая совесть. По совокупности причин хотелось сидеть на диване не двигаясь, не разговаривая, не думая, дня три подряд. 
 
Без двух минут девять Анька вытерла слезы и набрала номер.
 
— Привет, ма, это я. Какие твои дела? 
 
— Что у тебя там с голосом? Сопли возишь? Вечно вы простываете, ума не приложу как!
 
— Ма, ну ты же знаешь, это аллергия, а не грипп, ты же слышишь — свистит...
 
— Мать тридцать лет астматик, рассказывать она будет, как у неё свистит! Ну что ты кашляешь мне в ухо? Мать сама кашляет, её кашлями не удивишь! Нечего сказать — значит, и до свиданья тогда!
 
— До свиданья, мам, до завтра, — сказала Анька коротким гудкам. Надо было обязательно, обязательно успеть сказать маме — «до завтра». 
 
Иначе кому ещё вечером скажешь: «Привет, какие твои дела?»