Искушеньице

В чуть приоткрытое окошко казённо расфуфыренной «Весты», сквозь оголтелую тишину и гробовое молчание уснувших по осени мух, пчёл и комаров, виден абрис, овал и шнобель предположительно мужского лица. Он, умостив локоток на колено, вот так, двумя напидо, нет, всё-таки наманикюренными пальчиками, оттопырив мизинчик, вроде как задумчиво то ли трогает, то ли придерживает себя за бородёнку, размочаленную в стиле «Полёт Распутина вокруг князя Юсупова за секунду до пробуждения в проруби», при этом глубокомысленно прищуренным взглядом буравя беспросветную темень неопределённо-светлого будущего. Жест модный посреди таксистов, метросексуалов, латентных абьюзеров и просто долбоёбов, готовых следовать за мейнстримом в любом его проявлении хоть за край земель. Вокруг какой-то пустырь, может быть мусорник, пахнет полынью, несвежими трупами кошек, — а может чего и похуже! — всё укрыто толстым слоем ночи, слегка разбавленной улыбкой Луны. На такую Луну так хочется взвыть, и таксист (это был конечно он) даже сделал рефлекторное движение губами, но вовремя одёрнул себя. Он вспомнил, хоть оно и не отпускало ни на секунду, то беспощадное, выпнувшее в постылую ночь едва не у тапках: «Мне совершенно плевать, чем ты занимаешься, что пьёшь, куришь или жрёшь. Мне насрать, красив ты или нет, с бородой или бес, бес ты или ангел, как ты эффектно щуришься на солнце, приложив ладонь козырьком к союзным бровям, как круто прикуриваешь сигарету, щёлкнув “Зиппо”, как звенят твои побрякушки на “косухе”. Мне насрать, какого размера у тебя хуй, стоит ли он еще или уже “оффнулся”, есть ли он у тебя вообще и зачем он тебе, если нет яиц — мне всё это до пизды. Единственно, чем ты можешь ещё меня впечатлить, это пачка денег. Поэтому, вот тебе ключи, вон оно там внизу, твоё корыто — пиздуй-ка работать, дружок. И постарайся меня не разочаровать еще больше».

И вот, вдавив простату в когда-то мягкое кресло, гламурный самозанятый бородач будто на скрипке неторопливо выпиливает пилочкой ноготочки, безмозгло пялится в ночь, сочиняет в голове мемуары, — то есть, как обычно, гоняет по внутренней Монголии табуны неудач.

А счётчик тикает.

А вот там внизу, вооон, в нижнем углу чёрного квадрата ночи — пара огоньков. Это дом, хатына. Там за скудным столом вечеряют двое. Уже позади дежурные вечерние разборки, всё перепесочено и перемыто, все кости соседей, родственников и прохожих. И даже как обычно до, вовремя или после ужина ритуально заряжено ей в лоб ложкой с коротким месседжом: «Как вспомню, что не целкой взял...»

И опять вздохи, ахи... и только ЧУ! Кто-то шатает трубу. Походу, шатдаун. Хотя не, это не труба, а предположим, небесная ось. И что с того, что ея полу-ось выходит у стариков в огороде? Так бывает, чо. И радио от него, и джипиэс, и джипити, и вай фай. И на ней же сохнет бельё, портки, портянки, исподнее Матрёны. Простыни.

Запутался в них ирод окаянный. Гремел ведром, звенели стёкла. Стихи просилися навзрыд.

Они смотрели друг на друга, прислушиваясь к уличному с усталым отвращением.

— Опять  #сокровище... — вздохнул старый Петро. Матрёна не утерпела, кинулась к форточке:

— А ну, падлюка, не ложи возле хаты! какого чёрта вы все во двор суётесь? И в огород не лезь! Итак все помидоры повытоптали!

— А куда? — подчёркнуто нагло тарарахнул из темноты занзивер, — тут так темно...

— Иди вон, возле сарая зарой.

— А под крышу сарая можно? — уже покладистей откликнулся тать, — под крышей удобно, нычка классная.

— Давай, — махнула рукой Матрёна, — тока с улицы, чтоп через забор не перелазили.

— А Максимовна, слыхала? Ох и ушлая, зараза! — хмыкнул Петро, — заставила этих огород перекопать. Соток десять ебанули тока так. А как получилось-то. Пришли двое и роются в чигирях у калитки. Она вышла, грит, а чо вы тут, пошли, я покажу где. Дала им лопаты, привела — вот тут где-то, не могу сказать точно, но видела, что где-то здесь. Только давайте аккуратно, нехуй мне землю зря трамбовать. Ну и они стали рядком, раз, раз, раз, и так до талого. А эта стоит следит, чтобы ровненько было, грабельки дала, разровнять. А в конце она такая — ой, дура я старая, совсем из ума выжила! Это ж не здесь, эт рядышком. Всё перепутала, дурья башка. И повела их к сыну с невесткой. А тем куда деваться, здоровье-то надо поправить, пошли как миленькие. Ну и там еще отпиздячили соток пятнадцать. А сокровища всё нет и нет. А Максимовна шо, грит, простите, люди добрые, наверное собаки растащили. Нате вам, налила им по стакану самогона, и луковицу. Жрите, блять. А им тот самогон, как нашему Тузику радио. Въебали и смотрят друг на друга, оконфузившись. Чувствуют, что где-то их наебали, но виду подать стесняются. Эффект Даннинга-Крюгера, хули.

— Ась? Это ты шо щас? Это ты по моднему щас?

— Да дауны, говорю, не пришей к пизде рукав. В Дахау бы их, на переплавку, чтоб не мучились. Да толерантность кругом, ебиомать.

Матрёна выслушала, с минуту пораскинула мозгами.

— А ведь точно! — хлопнула себя по лбу, проворно вскочила и шасть из хаты. Вернулась, ныкая некий грязный целофановый пакован туда-сюда, то в мотню, то в чулки, по концовке запихала в замызганное декольте. Под благодатью сокровища левая, сердечная сиська набрякла и обвисла аккурат до пупа.

— Терь смотри в оба, Петро, надо не прозевать, когда припрутся. Припахаю их картошку выкопать, и надо с улицы в сарай уголь наконец закидать, а то от тебя хрен дождёшься.

А где-то вверху, вдоль по Питерской, а может Тверской, Ямской, да ладно, ясно же — всё в тех же ебенях, где Макару западло пасти телят, заурчал мотор, буксанули колёса и метросексуальный дровосек-таксист увёз бойца невидимого маркетплейса, чтобы буквально через час сюда же привезти ещё какого-нибудь меломана-кладоискателя. И, на беду Матрёны, им может оказаться индивид, обладающий гипертрофированным, раскормленным как печень индюка, шестым чувством, поистине собачей чуйкой на насолоду. Он уже давно не помнит как зовут его мать и отца, но держит в голове двести пятьдесят номеров телефонов, где ему может обломиться немного нирваны, где спасут, подберут и обогреют. Он исполином выйдет из таксо, гордый и кросавиц шо как бог, включит неоновую подсветку в очах, для вида пошарит под крышей сарая, уже наперёд зная, что там нету, легко перешагнёт забор, молча вломится в хату, молча обшмонает парализованных от нежданчика стариков, найдёт за пазухой у бабки предмет текущего флешмоба, подкинет на ладони, повернёт лицо в камеру, обнажит в оскале поредевший штакет гнилых пней во рту и подмигнёт (крупный план). Широким жестом сметёт со стола постороннее, достанет музыку, разложит на столе все прибамбасы и закатит концерт по заявкам, благо старики, уже достаточно поднаторев в теме прелюдий, еще пока не видели исполнителя и всю его композиционную прыть в действии. А тот, лишь только взял баян-трёхрядку, — сразу видно, гармонист! — для начала, для порядку, оттянув конец иглы, вскинет пальцы сверху вниз, ну чисто фокусник, — вобрал, подогнал, постучал, чуть спустил, закатил, откатил, направил и вогнал.

У бабки от невиданного визуала взмокнет спина, у деда заслезятся глаза, а колени завыделывают коленца по-паркинсонски. У всех троих участников сейшена изнутри неумолимо подопрёт к горлу песня. Не сговариваясь, они усядутся рядком на полати, зажмурятся и как затянут...

«Ох, як у торбi, у торбi...». У Луны от удивления сползёт улыбка с лица, она с интересом приглядится в окошко, заслушается. А там еще припев такой классный, знаешь, типа в стиле этно-фолк вперемешку с джаз-роком: «Шала-ла-ла-ла, лалала...», что Матрёна уже на втором куплете заревёт белугой в три ручья, а дед схватит кувшин и давай перкуссией замолаживаться по донышку.

Допевшись до первых петухов, обнимутся, расцелуются, пойдут провожать ПЕВЦА, разбудят таксиста, договорятся еще непременно встречаться и петь, и петь.

И петь. 

Идейный вдохновитель и муза Н. Ясновская