ДУСТ

В последнее время начальник отдела снабжения благоволил ко мне.
Я понимал — присматривается.
И я старался, даже задерживался по вечерам, вникал. Хотелось лучше сделать свою работу.
Рад был в городе приткнуться. Чтобы хорошо и надолго. Не сильно пригибался, но и не выпячивался, где не требуется.
Нравилось снабжение. Всё лимитировано, фонды, расписано на уровне министерства до гвоздика.
Ничего, не сыскать просто так, а тут прикинул, там переговорил. Поулыбался — разве убудет? Созвонился, встретился с кем надо, и, кажется, из ничего, вдруг, а сдвинулось, закрутилось.
В грудь стучать кулаком не стану. А вот смотрю на новую продукцию, думаю: ведь работяге невдомёк — как это складывалось? У меня свои механизмы, колёсики, пружинки задействованы. Моё дело вовремя его обеспечить всем необходимым, чтобы не отвлекался, не нервничал. Выдавал «на гора» продукцию, план гнал для страны.
Крутился я, как шпиндель на токарном станке, нравилось, на людях, опять же, все с тобой норовят подружиться. Про всякий случай.
Не обижал начальник, выделил из всего отдела. Нас полтора десятка «бегунов-добытчиков» за всяким снабжением. Заводище ого-го! Эвакуировали в Великую войну промышленный гигант из столицы, потом мощностей нарастили.
Начальник понимающий. С подходцем, «ласун», как моя бабка говаривала, когда котяру гладила на широкой деревенской печи.
Вскоре квартирка подоспела, перебрались с женой и сыном из общаги семейной в двухкомнатную на втором этаже.
Спальня большая, с альковом, потолки высокие. Вид из окна на широкую реку.
Генерал оставил. Заболел сильно после испытаний мощного оружия для защиты социалистического лагеря. Съехал тихо.
Только отопление печное. Да что уж, не привыкать, дело знакомое. Даже веселее. Присядешь вечерком на скамеечку, в щёлке огонёк пляшет, ложится тёплым пятном на пол, веселит сполохом, конфорки малиновые. Глаз не оторвать. Хорошо!
Чайку врежешь с вареньицем из дома, кажется, что ещё надо? Хорошо, ей-богу.
Премию регулярно выписывали. Начальник улыбался, при встрече здоровался подолгу, а когда на Новый год в гости позвал всей семьёй, тут совсем стало ясно — друзья.
Одно не нравилось — ладошка у него потная, склизливая. Меня это настораживало, но особенно не придавал значения. Мало ли у кого какие прорехи в организации здоровья.
Чего роптать — «начальство приходит и уходит, а подчинённые остаются», как выступал на собраниях наш председатель колхоза.
Выпили с ним, посидели. Особенно он и не давил на «приём внутрь». Душевно, как родные почти. Жёны нарядные, распрекрасные, в причёсках-кудряшках, даже от этого чужие немного, необычные.
Друг дружке глянулись жёнки наши, айда разговоры говорить, а это важно, потому что ночная кукушка перепоёт самого принципиального мужика, обротает под сложные бабьи соображения. Это не всякому делу во благо. Та ещё материя, для глаз и мужского понимания.
Квартира у начальника большая, с жёлтым, весёлым паркетом. Идёшь по нему, лёгкий хруст, как в валенках ступаешь на морозце.
Блестит квартира, золотыми лучиками лакированная.
Мебель, ковры, чтобы от стенок холод не ощущался, обстановка солидная. Хрусталь колючей искрой пестрит, синими иголочками поблескивают через стекло импортные горки. Сервизы, книги. Дефицитом заполнены метры квадратные.
Я и растаял, слабость во мне возникла. Вот так с холода войдёшь в избу, пригреешься, нападает ласковая дрёмка. Укачивает неприметно, но окончательно в этой люльке невесомой.
Вышли на балкончик, покурить. Разгорячились. Настроение праздничное, душа шире ворот, когда скот вечером домой загоняют.
Народ повсюду мельтешит. Мир во всем мире. Много света, шумно, светло как днём.
— Ты, Пётр, дальше-то как мыслишь? — глянул зорко Геннадий Сергеевич.
Он мужик солидный. Есть такие, кажется, родился — и сразу начальник. Лицо широкое, никакой наглости, довериться можно. Брови кустистые, как у деда моего. Доверие меня к нему прислонило.
Не лезть же к нему с воплями: «Уважаю». Только улыбнёшься, рюмку приподымешь навстречу затейливому тосту, айда веселье лелеять.
— Трудиться и трудиться. Что уж тут. Под вашим руководством. А как ещё? — отвечаю.
— Это не новость. Надо прежде диспозицию чётко организовать.
И говорит он странную фразу: «Хорошо в тени акации, размышлять о дислокации».
Я не понял тогда, вида не подал.
Начальник мой бывший сапёр, дослужился в инженерных войсках до капитана, попал под сокращение. Страшно зол на «Никитку», что мечты, планы порушил, хорошей пенсии лишил. Гневался страшно, когда мне рассказывал.
Знал, что я никому ни гу-гу! Чувствовал.
Было общее у нас — деревенское детство.
— Ты, Петр Иванович, ответь, чем металлопрофиль отличается от такого же профиля металла? — спрашивает он меня, бывало. Молчу, слушаю. Тоже надо уметь, промолчать грамотно, уместно.
— Разные сорта металла имеются. Ассортимент просто огромный. — отвечаю. — Как снега в сугробе.
Зачем хорошего человека расстраивать.
— Пересортица! Есть в ней тайна, ведомая немногим избранным. Ты парень ухватистый, думаю, потянешь.
И взглянет строго, куда-то выше моей головы, будто видит запредельное, мне до поры неведомое. На то он и руководитель.
С того дня стал он на рассмотрение перекидывать мне разные накладные. Затейливые, при внешней простоте.
Затянуло меня, увлекло. Он меня нахваливает и слегка подзуживает:
— Если считаешь, что прав — так и подписывай. Визируй. Чего бумаги туда-сюда гонять? Бюрократию разводить. Будь моим «министром, визирем», как говорят на Востоке.
Он служил прежде в Туркестанском военном округе.
Совместно, будто отец родной.
Стал я его «визирем». Между прочим. Ничего опасного.
Подпись отработал ввиду постоянной необходимости — росчерк затейливый, вензель залихватский с одного касания закручивал. Другой раз, сам полюбуюсь — нравится. Солидно! Сижу за столом, нет никого, возьму бумаги клочок, рас-катаю кудрявым вихрем подпись — хорошо!
Вызвал меня. Вечер. Тихо в «конторе». Завод недалеко шумит, земля слегка колеблется под заводоуправлением — вторая смена гонит продукцию, станки металл мнут. А я часть этого дела. Восторг!
Прервал Геннадий Сергеич задумчивость мою. Кабинет изнутри закрыл на ключ. Достал из ведёрка для бумаг свёрток. Газетка мятая, жёлтая, что старое сало весной из бочки. Неказистая штуковина, разве что не подтёрлись.
Развернул. А там — денег пачка. Столько у дурака махорки не сыщешь. Плотная, видать, немало их там сложили.
Перебирает начальник мой, с угла прихватит большим пальцем, тасует, шерстит, пряжу прядёт, и ласкает, гладит, испытывая удовольствие от простого действия.
Наблюдаю со стороны и тоже испытываю приятное движение в груди.
Мне же чудно’, я такого обилия денег не видывал никогда. Смотрю, дивлюсь молча, боюсь спугнуть цирк бесплатный. Думаю, дальше-то будет, какие «номера» у него припасены? Только улыбаюсь губами, молчу, затаился.
А он:
— Чего краснеешь, как девка на завалинке? Молодец! Твоя работа. Видишь, как нам люди благодарны. Столько не пожалели за хорошее дело. Не перевелись благодарные люди, благородные, не всем же свинья’ми быть, в грязи, рыло совать в корыто да про кукурузу н весь мир хрюкать!
Даёт мне стопочку этих денежек, на глаз отмерил. Счас уж и не упомню, сколько их тогда было. В глазах рябит. Много их потом прошло через мои руки, в привычку вошло, а тогда, что ж, взял. Гипноз на меня нагнал Геннадий Сергеич. Тишком подкрался ко мне, не дал подумать.
Сунул я в карман бумажки. Показал лицом, что не в новинку. В пиджак мигом, не глядя, скоренько рукою — шмыг. Хруст приятный, зажиточный звук. Сухарики в щи крошишь, для сытости, такое же наваждение. Новые листы, краска, запах не растеряла, радостные. Глазу и слуху удовольствие. Бешеные они, заводные, деньги те! Счас прямо и выскочат из кармана. Ну-т кось, прижми сильнее. Толком не успел поду-мать.
Геннадий Сергеич себе отложил несколько тех денег шальных, улыбается, не тушуется. Ясно — не чужой я ему. Неторопливо, ловко, видать, привычна раскладка денег на стопки.
— Туда пойдёт, «верховному», — пальцем несколько раз указал в потолок белёный. Многозначительно.
Слово уважительное, захотелось к нему другое приставить — «главнокомандующему». Хотя я его в глаза не видывал. Может, он и не один. Штаб, комната целая. Сидят по государственному. Столы большие, крепкие, с двумя тумбами. И меня в этот штаб вызвали срочно. Я и рад стараться, выслуживаться. При генерале. Откуда? С чего вдруг? Выходит, совсем я себя не знал. Это я счас шибко умный.
Думаю: не один я таков, есть люди «повыше». Вон, какая компания! И я среди них. О как.
Признаться, не сильно мучила меня тогда совесть. Так, ухмыльнулась косорото. Сбоку-припёку. В шикарной бедности люди вокруг, крутится каждый, как может, перебивается. Не убил же я никого. Вот и хорошо! Потом оказалось — убил, не одного. Не прямо, через свои делишки.
Страшно, да не исправить. Большое наказание. Кто не знает. Пока жив будешь, изведёшься.
Это уж потом, когда похмелье приспело в этом загуле.
Карусель завертелась, цветная, пёстрая лента. Жёсткая и непростая.
С того самого дня пошло-поехала.
Неделя кончается к нему. Как по расписанию. Смеюсь. Вроде сама в руки плывёт эта дармовщинка, вёрткая. Удобно, думать не надо. Золотая рыбка прошептала навстречу желаниям, складывается. Бери — не хочу.
Может, это и есть — счастье?
Деньги в деньжища стали превращаться. Куда их складывать? Пачки распухшие. Проблема. А расходовать надо грамотно, не высовываться? Народ в основном в фуфаечках, кирзачах. Кепочка-восьмиклиночка. По-простому. По одним тропкам топчемся. Убого. Кошки драные вместо шуб. Бояре, у которых меха натуральные на плечах.
Сообща, в общественном транспорте. Зыркают, приметливые, бдительные следопыты. Пионэры, и пенсионэры, вмиг «стукатнут» куда следует. Хоть и лыбятся во всё лицо. Только высунься. Не спрятаться. Шум повсюду от этого «стука».
Как хотелось скинуть шкуру суровую, тесную, размахнуться, загулять по ресторанам. На неделю, может и боле. Раскидать с плеча денежные билеты, удобрить жизнь впечатлениями.
Оберегись. Живи тихонько.
Мы с женой надумали дом строить. В тень уйти от бабушек на лавочках, у подъезда. Бдительных «рентгенологов».
Участок нарезали, на горочке. Официально. Чисто.
Вздохнули. Начали хлопотное дело. Когда деньги есть, движется быстро, при такой «смазке» колёс и шестерёнок. Пуще того связи, звонки. Это вообще не имеет здравой цены. Когда за деньги толком ничего не купишь.
Домину размахнули, что твоя баржа, с широкими боками. Высокий, тёплый, наличники зелёные, резные. Комнат много. Стёкла в окнах сверкают. Белый пароход на Чёрном море. Красота!
Наметили к «ноябрьским» перебраться, обжиться, Новый год и новоселье сделать разом. В тепле, уюте, радоваться по-тихому. «Поймал мыша и жуй не спеша».
Тут они и пришли. Нагрянули. Соколы-ястребы. Стервятники.
Я спокоен, у меня чисто, следов никаких. Так я думал. Оказалось, не прав. Было бы желание. Оно у них было. Очень сильное. Работа такая. Расхитителей соцсобственности к ногтю прижать насмерть, чтобы неповадно тем, кто тока раздумывает. Всегда можно найти, что и сколько в бассейн втекает, а что вытекает. Куда? Через какие трубы, какого диаметра? Всё учтено.
Бригада припёрлась. Тихо приземлились, присели. Морды суровые. Без улыбок. Проверенные властью, годами испытаний — не раз! Бессребреники, закалённые бойцы. Сами с голой жопой, радость великая, ловить расхитителей.
Каждый готов приговор огласить. Посмотрит тебе в глаза, ясно — враг. Счас курок на взвод, в затылок. Бах!
Во главе проверяющей кодлы лысый председатель, закопёрщик. Морда клинышком. Очёчки колючие. Усики-«каплесборнички» под носом, как у фюрера. Жёсткие. Весь он правильный, отталкивающий в стерильности, до неприятного... Скользкий, намыленный. Нет, пожалуй, гладкий, как речной камень-голыш. Типичный ядовитый ревизор. Из любого вопроса сквозанёт, прихлопнет, не успеешь глазом моргнуть.
Сразу понятно — не взять мне его ничем. Ни разжалобить, ни склонить на свою сторону.
Документы затребовал. Отгрузили, четыре человека пол-дня трудились. Папки, приказы, накладные. Стола не видно.
Косо посматривают на работе, хожу, как чумной, по родному заводу. Вчера ещё лыбились, ручкались, обнимались при встрече, за счастье считали задружиться.
Остался с главным один на один. Наклонился, одеколоном «Шипр» от него гонит. Глазками буровит, вкрадчиво, почти шепотком, говорит.
— Я — главный бухгалтер-ревизор. Не смотрите, что без высшего образования, только курсы в сорок третьем году, сам дорос до такой должности. Тонко так улыбается, губы-ниточки, прорезь одна, злобная щёлочка-амбразура. Счас слюнку ядовитую в лицо плеснёт. А почему? Я вас спрашиваю! — слегка голосок повысил. — Потому что от меня ничто не упрячешь, не скроешь. Лучше сознайтесь сами про своё вредительство народному хозяйству. Бригада погибла на строительстве мартена, не тот металл от вас получили. По накладным тот, в жизни совсем другой. Хлипкий, хворост ломкий, не металл. Как вы сотворили эту «химию», я уже понял, мне только документы нужны в подтверждение. Дело времени, откопаем всё, не теряя времени. Дорогое оно у нас. Чистосердечное признание облегчает вину.
Да, только вот срок удлиняет.
Это уж я потом, в «главном российском университете», на нарах окончательно понял.
Тогда молчал, ждал. Заступника. В беде же на себя только и можно надеяться.
Ручку ревизор на папки возложил.
Белая, нежная с бумагами, дамская, к мазям привычная.
А ведь задушит он меня этими нежными ручонками. Подумалось.
Тоска прихлопнула, оглушила пыльным мешком. Аж задохнулся я. Предчувствие предательства ощутил. Тошнота, наползла, слабость и ничего не поделать.
Серой от бесов в воздухе завоняло. Тонкое дело. В слова не уложить. Ощущения.
Геннадий Сергеевич зашёл в тот кабинет, целый день просидел с ревизором столичным, склизким.
Хожу по коридору, маюсь, жду, когда вызовут, волнуюсь за него. Не чужие, думаю. Надеюсь, а на что, не возьму в разумение.
Там смех, разговор. Чай пьют, курят? Чёрт их знает! Пойди, пойми.
Вышел он, едва приметно подмигнул мне с высоты своей солидности, мол, держись. Успел только шепнуть, когда приобнял, по-родственному, расставаясь:
— Постараюсь тебя отвоевать. Только на себя бери, иначе три года за «группу» нам припаяют. Обоим. Не дрейфь!
Вышел. Статный, высокий. В коридор два архангела вплыли, под белые ручки меня в автозак.
Опа! Не думал, не гадал. Верил до последнего — отскочим. Держусь, как договорились.
На суде Геннадия Сергеевича похвалили за сотрудничество со следствием. Зачитали мою характеристику. Получалось, что я конченый гад, жаль, поздно «рассекретили».
Я и сам себя таким почувствовал, после этих «мероприятий». Дали десять лет строгого «прижима». Особо крупный размер хищения. А светила «вышка».
Геннадий Сергеевич укатил вскоре с Урала в Рязань, к Москве поближе. Новый радиозавод строить. Всесоюзная стройка-гигант. Возглавил отдел снабжения.
Ко мне ни разу на свиданку не пришёл. Про «кабанчиков», передачки на зону, говорить не стану.
Носу не казал.
Там он и погорел. В Рязани. Видно, не совсем доверчивый простофиля, как я, ворона деревенская, оказался.
Пересмотрели и дело моё. Долго, волокитили, но УДО оформили. Условно-досрочно освободили.
Пять лет. Скостили половину, амнистировали. И на том спасибо. Вернулся.
Жена дождалась, спасибо ей за это.
Половину дома оттяпали. Я залупаться не стал. Ерунда по сравнению с тем, что я пережил, в местах не столь отдалённых.
Вселилась безумная старуха во вторую половину дома. Пока не умерла, житья не давала. Тыкала в глаза и за глаза, что урка я поганый. Не будешь же с выжившей из ума пенсионеркой воевать.
Устроился на работу с трудом. Строителем вкалываю. Мантулю день за днём, а хорошо. Сплю крепко, как у бабушки зимой на полке’. В избе деревенской.
И вот — лето. Едем в отпуск, на юг. Через Москву. Семейством. В Рязани стояли долго. Думаю, где-то тут «руками водитель» Геннадий Сергеевич, кудесник снабжения?
И подсел попутчик, тоже в Симферополь. На боковой полке, внизу, никто не мешает. За мутным окном кино мелькает разрозненное, местное наше, российское.
Говорим.
Слово за слово. Что ещё в поезде делать? Чаи гонять, да байки наперегонки, вперебивку, травить.
Разных тем коснулись.
Оказывается, наслышан он, про художества Геннадия Сергеевича. Суд состоялся публичный, в газетах много писалось.
Когда пришли его брать, обыск сделали серьёзный: щёлочки, закоулочки, плинтуса проверили. Кладку кирпичную простукали тщательно. Протрясли квартиру добросовестно.
Ничего не нашли. Решительно!
Под батареей пачка дуста открытая. Полупустая. Серая, невзрачная. Тогда модно было гадов травить, сикарашек вредных. Влезли туда, в перчаточках резиновых, Пусто. Для следствия скучно, не интересно.
Геннадий Сергеевич побледнел, когда увидел пачку в чужих руках, не выдержал. Сперва и не заметили, внимание на коробочку.
Он как закричит — не может быть! Кто похитил! Бурый с лица, напрягся.
Вырвался, схватил коробочку. Давай дуст ворошить, пылить отравой. В рот её пихает горстями, порошок убийственный:
— Куда деньги спрятали? Сволочи, ворьё! Там семнадцать тысяч рублей сложено. Трубочкой! Под резиночкой!
Скрутили. Еле отобрали, давай откачивать взрослого мужчину.
Он так и не поверил. Пытался в полном раже убедить, что именно там деньги спрятаны.
Прописали с тех пор в дурдоме. Хорошо ему в блаженном сне деньги пересчитывать...

Заулыбался худой мужичонка. Загорелый до черноты, жилистый, перевитый, корень среди камней.
Тонко засмеялся. Пасть беззубую раззявил. Глазки зло сверкнули из паутинки морщинок. Потом успокоился. Пивка глотнул:
— Чё там. Сам должен был думать. Как говорится — Бог не фраер, шельму метит. А так вот, хожу себе, землю топчу, улыбаюсь. Живу!