Юморески для октябрят категории Б

Иван Карлович ругался глубочайше — басом, но не переходил на визг. Это означало, что расположение духа его было ни к черту. В приятном расположении он любил ещё и повизжать.
— Это же где ж видано, — глубочайше-басом, — чтоб взять так и наплевать на субботник?! Пока все с ума сходят, листья кучками возводят, он — что? Он — домино. Это же, как же?

Отчитываемый Иваном Карловичем товарищ Тирин, самозабвенно выстраивал на морде рожу, близкую по духу анделам небесным. Получалось сильно про смех.

— Мария Артуровна, — глубочайше-басом, — почтенного стажа человек, кувыркается по территории организации, как проклятая, с граблями. Он — как? Он в тенёчке. Это ли верно ли?

Тирин совершал попытки поддакнуть, но не мог найти паузу в монологе, чтоб вклиниться удачно.

— А надежд на него повозлагали! — Иван Карлович. — Регалиев понавесили. Он? Что ж ты, Тирин? Это жиж где жиж оно видано?! Может тебе есть чего понасказать-то?

Тирин обдумал выше произошедшее, ринулся в карманы брюк, извлёк оттель доминошину, размахнулся и точнецки попал ею в ротовую полость Иван Карловича.

— Рыба. — Тирин, интонацией, похожей на глубочайший бас.

В дверь.

* * *

Хуета. Так назвал свою скульптуру Сом Солонкин. Пыжился чугунными подтекстами, рождал в головёшке всякую заумь, но иного названия изваянию надавать не сумел. Грех, что изваяние то излепилось шедеврально-показательное, рецензий достойное и выставочно-уместное. И стали оное рецензировать и выставлять.

Покашливали, покряхтывали, румянец на щеках ссылали на ожирение. Что мы, не понимаем разве? Какая ещё неловкость? Раз дадено название таковым, стало быть, задумка!
— Может быть, рабочее название есть? — культурные обозреватели умоляюще.
— Есть, — ухмылялся творец. — Сказать?
— Нет-нет, — резко бледнели лицами последние.

Экскурсии аплодировали. Женщины от восторга (шедевр ведь), мужики от удовольствия — наш. Начали марать дипломные. Профессора лысели, но... Шедевр. Скульптуру выставляли по стране, скульптура выкатилась на плакаты и календарики, у скульптуры разрешили фотографически запечатлевать молодые пары и детей. Она мозолила глаза, она была на устах.

Искусствовед Корытников поседел, закурился, бросил спать. Он кочевал за географией скульптуры. Он пытал Солонкина:
— Почему так назвал?! Это же эпохально! Но почему назвал?!

Создатель творения тяжело окидывал свою работу, щурился и всегда говорил:
— Она знает почему.

И надолго уходил шаркаться штанцами о подоконник, восседая на нём.

* * *
Вечеряли. Никодим поперхнулся котлетовым мясом под рюмку.

Александра, супруга ему, луком всё нутро пообжечь умудрила. Кинулась запивать травму бульоном из-под пельменей, но он горяч. Дюже. Усугубила.

Вольфганг, сын им, от деревянной ложки кус зубами сломил и занозой этой глотку угробил.

Петр Всеволодович, соседом будучи, рыжик на вилку наколол и, второпях, в нос засунул. Упал и кошку насмерть собою придавил. Сам остался лежать. Пораженный цепью событий.

Виталька, убогий местный, огурцом хрустнул аппетитно — язык обрубило. Замычал невразумительное, своё, убогое. Всё как всегда. Кровь с ошметками огурца, безумие, потеря интереса к столу.

Макар, Никодима батя, залюбовавшись происходящим, опрокинул себе вместо рюмочки на голову горшок с горячим мясом. Ударился в половые доски. Тут как тут — Полкан. Брутальный, сторожевой волкодав. Мясу был рад, заклацал голодной пастью, но и Никодиму всю рожу пообгрыз.

Парфён, Макара батя, даже не кушал ничего. Просто помер на печи лежа.

«Старинные часы еще идут», — взялась, было, Алла Борисовна, но приемник захрипел, зашумел, замолчал.

А за окном стояли самые деньки.

* * *
Свой бессмертный труд о «Гаргантюа и Пантагрюэле» Рабле начал писать после того, как в его дом явились три сарделины и один колбасный сыр, которые тут же принялись склонять его к перееданию. Одна сарделина даже проткнула себя вилкой и, брызжа соком, пыталась обнажить свою душевную готовность, к тому, что ею сейчас обожрутся. Франсуа был жрущим, но подавливал в себе желание наброситься на гостей. Во всяком случае — сразу. Гости наступали, расхваливая себя принесенными с собою соусами, приправами и подливами. Колбасный сыр отщипывал от себя куски и швырялся ими по гостиной, распространяя аромат недурной сырной марки. Рабле сдался и сожрал. Всех. Покончив с гостями и не сумевши остановить припадок аппетита, он ринулся в ближайшее королевство и тоже сожрал там всё и всех без исключения. Позднее, в преступлениях не сознавался: говорил, что был занят, писал огромный, фундаментальный литературный труд. Труд приказали предъявить. Пришлось писать роман. 

Тем временем, очередная порция сарделей пересекала границу с Россией. Одну из них сожрал часовой. Уцелевшие двинулись к имению графа Льва Николаевича Толстого.

<разные годы>