Стансы к Симоне

У нас было два клубных пиджака, пять черных маек, три белых, мешок дырявых носков, полпачки адвила, отельные тапочки, а еще бутылка газированной воды, галлон молока, леденцы от кашля и терракотовый горшок с отбитым краем. 

Единственное, что меня беспокоило — это социальная служба. В мире нет никого более беспомощного и безнравственного, чем человек, который работает в социальной службе. И я знал, что довольно скоро мы со всем этим столкнемся.

Знал и надеялся.

Человека, работающего в социальной службе, зовут Симона. Она женщина восточноевропейского типа, высокая, с бледным лицом, изогнутыми высоко бровями, пластиковыми на вид ресницами и увядшим ртом. Я выделил ее из всех, потому что нижняя пуговица на ее трикотажном жакете болталась, будто замыслила побег из душной комнаты и все еще жаркого, хотя уже октябрь, Манхэттена. 

Мне захотелось предложить ей иголку. Нитки бы нашлись в ящике ее рабочего стола, среди сломанных карандашей, грязных от графитной пыли ластиков, скидочных купонов и склеенной липкой, как для мух, лентой фотографией ее бывшего. 

Я бы смотрел, как она щурит прекрасные, цвета садового мха глаза, вдевая шелковую нить в невидимое игольное ушко, перебирал приходящие на ум слова, тонкие, искрящиеся, и убеждался бы с необъяснимым облегчением, что ни одно из них ее не достойно.

В моем полном скрытого любования молчании квадратная пуговица с ребристыми краями прижималась бы к шершавой ткани все плотнее и плотнее, пока бы полностью не потеряла надежду на избавление — так вознамерившаяся изменить молодому мужу, но отвлеченная непредвиденными обстоятельствами жена, дает ему притянуть себя ночью в кровати, не сопротивляясь предназначенной участи.

Откусив, ставшую короткой, как линия жизни у героинового наркомана, нитку, Симона воткнула бы иглу в висящую над столом пробковую доску, между графиком дежурств и расписанием пригородных поездов, посмотрела на Мартина, на меня, поблагодарила и сказала бы, что я требую куда больше заботы, чем я получаю сейчас.

Слышать такое приятно.

В жизни я неприхотлив. Немного воды, немного кофе — Мартин часто делится со мной остатками, немного солнца. У меня всегда ровное настроение, и нет аллергии на пыль и шерсть домашних животных — для нашего с Мартином образа жизни это важно.

Мартин дружен с Эдвардом, а я с Берти. У Эдварда темные волосы ежиком, очки с толстыми линзами, запах кислой капусты изо рта и насыщенная встречами жизнь — безработные богачи, бизнесмены, фэшн-модели, художники, называющие себя артистами, танцовщики, телевизионщики, акулы рекламного бизнеса.

Берти хвастлив, не сдержан на язык и борзое перо. Все, что происходило с Эдвардом, я узнал против своей воли из книги Берти «Это я у Эдички или Что случилось под мостом». 

Мой Мартин профессионально следит за квартирами. Не как агент ЦРУ, а как человек, которого приглашают позаботиться о доме и оставшихся в нем животных, когда хозяин уезжает из города. 

Хозяин уезжает, Мартин заботится, а я пишу стансы. Однажды женщина с чарующим вокалом и джазовыми манерами Билли Холидей исполнит их на сцене маленького бара на Риверсайд-драйв, увядший рот Симоны дрогнет, и по ее бледным щекам потекут черные от подводки слезы. Мне говорить вслух не понадобится. Мои слова для нее озвучит новая Билли. 

Я работаю над собой. Для моих нужд требуется тьютор, но мы с Мартином пока не можем его себе позволить, поэтому я смотрю телепередачи и специальные ролики на ютуб. Очень сложно избавиться от акцента. Избавиться от мексиканского акцента просто невозможно. В моих стансах акцент не слышен, ведь сочиняя, я не бормочу их себе под нос.

Стансы множатся. Прямолинейность и эпатаж — не моя дорога. Я тих и нежен, и некрасив. Я очарованный странник с томиком Бодлера в потрепанном рюкзаке. Я утыканное шипами неразделенной любви сердце. Я засыхающий от тоски по Симоне кактус.

У нас было два клубных пиджака, пять черных маек, три белых, мешок дырявых носков, полпачки адвила, отельные тапочки, а еще бутылка газированной воды, галлон молока, леденцы от кашля и терракотовый горшок с отбитым краем. В новом доме, о котором заботится Мартин, я обнаружил вещь, которая сделает мою недосягаемую мечту реальной. Мой драгоценный артефакт — пластиковый тюбик, как с зубной пастой, только пахнет из него не мятой, а чем-то резким, будто Мартин долго не убирал туалет очередного кота. 

Я чахну. Мартин льет на меня воду, оставляет больше кофе, ставит на солнце. 

— Что это? — Эдвард вертит в руках тюбик.

— Без понятия, — Мартин занят чтением.

— Крем для депиляции, — тянет Эдвард, разобрав маленькие буквы. 

Он смотрит на Мартина, на меня и снова на тюбик. 

Крем резко пахнет неубранным кошачьим туалетом и сильно жжется. Я не шевелюсь. Мои шипы опадают один за другим, как листья с японского клена в Центральном парке. 

В следующую среду Мартин возьмет меня с собой в центр социальной помощи. Мы проведем несколько часов в очереди, прежде, чем попасть в кабинет. Симона задаст дежурные вопросы, заполнит документы и отпустит нас до нового месяца. Мартин уйдет, а я останусь — чахлый кактус в терракотовом горшке с отбитым краем.

Гладкий, как набалдашник у трости, вдохновленный и счастливый, я прочту стансы. Увядший рот Симоны дрогнет, по ее бледным щекам потекут черные от подводки слезы. Она дослушает до конца, встанет и медленно, по одной расстегнет крепко пришитые к трикотажному жакеты пуговицы. Оставшись в просвечивающей нейлоновой блузке, она задерет юбку, снимет трусы, бросит их на упавший на пол жакет, раздвинет ноги и впустит всю мою любовь в себя. Ведь я знаю, что в мире нет никого более беспомощного и безнравственного, чем человек, который работает в социальной службе.

#сокровище