Рас-щепление, или Три шага в бездну

Шаг первый

 

Ты помнишь этот день. Тебе исполнилось восемь, вот только вчера. И торт был, не слишком хороший, жирный и чересчур сладкий, и даже свечи. И мамины руки, большие и горячие, пахнущие ванилью, и мягкий голос, как взбитый яичный белок, обволакивал и баюкал: «Миленький, какой ты уже взрослый... Загадывай желание и задувай скорее свечу».

Вчера утром было семь, а вечером стало восемь. Сегодня Рождество, мама так часто повторяла: «У тебя будет великая судьба, ведь ты пришёл в мир на день раньше Божьего сына». С утра были блинчики с кленовым сиропом, а вместо обеда мама с запрокинутой головой и влажной блаженной улыбкой и отец, яростно трясущий ее за плечи, да так, что голова моталась из стороны в сторону. Потом, когда тебя заперли в комнате, разгорелся скандал. Отец кричал, выплевывая слова, как арбузные косточки, и каждое больно щелкало по твоим барабанным перепонкам:

— Убирайся! Прочь пошла, тварь! Чтобы духу твоего в этом доме не было.

Мама говорила тише, словно перекатывала округлые камушки в ручье: 

— Микки... Микки... Микки...

— Микки останется со мной, запомни ты, падаль! Он мой сын, гребаная наркоманка! И черта с два я подпущу тебя к нему!

Он не дал ей попрощаться с тобой. Ты мог только наблюдать за уходящей фигурой из окна своей комнаты. Ты кричал, стучал кулаками по деревянной раме. Она слышала, не могла не слышать. Но почему даже не обернулась? А на следующий день вы переехали. И словно тонкий узкий колышек впился в твою душу, создав едва заметную трещину.

Расщепление произошло не сразу. Тебе было тринадцать или четырнадцать. Ты лежал на продавленном матрасе в дешёвом мотеле, слушая, как в соседней комнате очередная шлюха фальшиво стонала под твоим отцом. Сколько их уже было... Чуть меньше, чем трейлеров, гостиниц и съемных квартир, но точно больше, чем ласковых слов, сказанных в твой адрес. «Выродок», «дебил», «собачий сын» — настолько привычное, что стало второй шкурой. Отец никогда не бил тебя, даже будучи пьян или очень зол, но железным катком презрения вминал твое Я в асфальт. 

Оно набухало, трескалось, и вот под лживые стоны в болезненном свете голой лампочки наконец раскололось. Так появился Первый. Он шагнул в твою тень, положил руки тебе на плечи и зашептал. Отвращением был его голос, и слова падали, как слизкие, гниющие куски мяса:

— Ты ничтожество, тварь, пустое место. Тебя нет... нет... нет...

Он пропитал тебя ядом бессмысленности бытия. Заставил сделать те рисунки на лице — пентаграмму под левым глазом, печать зверя посреди лба. Он не оставлял тебя в покое ни днём ни ночью. И ты резал руки и пил свою кровь, чтобы хотя бы так ощутить себя живым.

 

Шаг второй

 

Она не была похожа на твою мать и никогда не называла тебя «миленьким». У нее были худые руки с крупными ладонями, восемь колец в правом ухе и глаза войлочной серости. Ты нашел в ней покой, и даже Первый временно заткнулся. Ваши ссоры, как и ваш секс, были пульсирующими, красными, живыми. А когда она сворачивалась клубком, подтянув колени к подбородку и разметав кислотно-малиновые дреды по твоим коленям, казалось, что ты наконец-то дома.

Полгода мнимого успокоения. Совместные планы, скрепившие вас прочной нитью сквозь алкогольный дурман и ошалелые тусовки. А потом ты приходишь и видишь, как она сношается с другим и малиновые дреды хлещут по обнаженной спине.

Первый заскулил: «Ты грязь, ничтожество, недостойное верности и любви», тебе хотелось съежиться, схлопнуться в точку, рыдать, как девчонка, забившись в угол. И тогда появился и шагнул в твою тень Второй, а ты стал ещё меньше. Он стиснул твою голову раскалёнными лапами и заорал так громко, что разум оплавился и закровил:

— Она тварь! Ненавижу! Все они твари!..

Сначала ты бил его ногами, а она визжала и цеплялась за тебя, а потом намотал ее дреды на руку и раз за разом впечатывал ее лицо в пол. Второй кричал, а ты глох и захлебывался яростью. Когда наконец оставил ее, кажется, она дышала, но ты не присматривался и не смог бы сказать точно.

Теперь они всегда были подле, скрываясь в твоей тени, толкая тебя поочередно то в полыхающе-алое, то в смрадно-бурое. Сон почти пропал — лишь их голоса и болезненная короткая дрёма. От слов Первого ты загнанной крысой шнырял по самым темным уголкам города, прятался под мостами и за мусорными баками, отравленный ненавистью к себе. Гневный рёв Второго заставлял тебя кидаться на незнакомых людей. Малиновой краски, похожего абриса подбородка или пары золотых колечек в ухе было достаточно. Тебя заполняла слепая ярость.

 

Шаг последний

 

Я стал Третьим. Сколько тебе было лет? Тридцать пять? Сорок? Ты не смог бы вспомнить точно, даже если от этого зависела бы твоя жизнь. Всё слишком смешалось и расслоилось. Были дни-секунды и дни-года, пока, хрипя и выкашливая свои лёгкие, съежившийся на обочине шоссе после того, как тебя избили какие-то малолетки, ты не выблевал в этот мир меня. И я тоже встал в твоей тени, обнял тебя и негромко, но твердо произнес:

— Этот мир — грязь. Этот мир — мертвец. Не ты, не они, целый мир. Но ты можешь все изменить. Поговорить с Богом на равных. Принеси Ему настоящую жертву, и Он услышит тебя. Нет, не так: ты сам станешь богоподобным и исправишь все, что посчитаешь нужным. Новым великим праздником станет день твоего рождения.

Я не мог заставить замолчать Первого и Второго, и мы часто говорили одновременно и спорили, разрывая остатки твоей самости. Но я научил тебя, как казаться обычным. Помог убрать рисунки на твоём лице — теперь на их месте были шрамы. Ты нашел работу благодаря мне, снял жилье и начал регулярно мыться. А через два года ты вполне легально смог купить оружие. Теперь ты ждал зимы и Рождества. И мы трое, прячущиеся в твоей тени, тоже ждали.

Чтобы спорить с Ним, нужно вступить в дом Его и принести туда смерть. Он услышит и откликнется. Ты выбрал небольшую пресвитерианскую церковь на окраине Гатри. Даже в праздники в ней немноголюдно. Рождественского чуда не случилось, и вместо снега с неба уныло капало. 

С собой у тебя был ремингтон вингмастер и два кольта «Питон» с запасными обоймами. На всех не хватит, но это и не нужно. Кто-то должен выжить, чтобы стать первыми свидетелями трансформации мира, его новыми апостолами.

Ты расстрелял двоих, и церковь наполнилась воплями. Остановился, выжидая. Но Он не пришел. Нужно больше жертв, голос должен стать громче. Вой сирены на улице. Копы и переговорщики. Ещё трое мертвых, чтобы доказать, что тебе не нужны мозгоправы. Я научил тебя, как встать, не открывая спину снайперам на улице, а одну из будущих жертв сделать живым щитом. Твой голос все ещё был слишком тихим, тебя не слышали. И тогда я понял, что нужно сделать и подсказал тебе. Нужно больше смотрящих глаз и открытых ушей. Нужны репортёры, и камеры, и твое лицо, заполнившее все каналы. Ты выдвинул свои требования, чего от тебя и ждали. Теперь уже недолго, осталось подождать совсем недолго, и Он наконец обратит на тебя внимание.

— Микки, Микки...

Сквозь крики паники и стоны ты отчего-то хорошо слышишь этот тихий голос. Ищешь глазами, натыкаясь на искаженные, обезображенные ужасом лица. Находишь и замираешь, потрясенный.

— Миленький, что же они с тобой сделали? Что ты сам с собой сотворил?

Она стоит возле окна. В том самом платье, шелково-желтом, и запах ванили стелется по комнате и окутывает тебя знакомым теплом.

— Это не может быть она, — шепчет Первый. — Она бросила тебя... Ты ничтожество, о котором она даже не вспоминала. 

— Это не может быть она! — кричит Второй. — Эта падаль давно уже подохла в притоне!

— Это не может быть она, — говорю Я. — Посмотри: сквозь ее лицо видно стену и кусок оконной рамы.

Ты не слышишь. Отталкиваешь девку, у виска которой держал кольт, она падает и тут же начинает отползать от тебя на четвереньках.

Ты делаешь шаг. Ещё один. Тень остаётся прилепленной к стене, и мы бьемся о ее грани в невозможности коснуться тебя.

Тебе тридцать пять, а может быть, сорок, и часть твоего я вернулась, ты больше не слышишь мой голос.

Ещё рывок вперёд. Тебе двадцать два. И не было малиновых дред, намотанных на кулак, и пола в кровавых разводах. Не было Второго и черной ненависти.

— Миленький... — шепчет она, зовёт.

Горячие волны прокатываются по твоему телу от макушки до пят, сжигая шкуру до обнаженных белесых нервов.

— Мамочка... 

Ещё полшага. Тебе восемь, и не надо опускаться на колени, чтобы уткнуться лбом в жёлтый шёлк платья. Нет Первого, и освобожденная от отвращения к себе душа вибрирует пронзительно-синим.

Ты рыдаешь, так искренне и горячо, как способен только ребенок. Ты снова целый. Она гладит тебя по волосам. Ты слышишь, как бьются капли дождя о крышу церкви, как молится женщина, спрятавшаяся за алтарём, как кричат по рации на улице:

— Он открылся! Стреляйте!

Ты слышишь, но даже не думаешь дернуться.

Разлетается стекло. Твоя голова вспыхивает алым. Поcледним движением ты пытаешься удержать жёлтый шёлк, но руки хватают лишь пустоту. Ты падаешь навзничь.