Плутни Нечто. Первая глава

Михаил Иванович Осадчий вздрогнул, когда услышал скрип открываемой двери. В последние годы он часто стал вздрагивать, знал в жизни много дверей. Одну откроешь, войдёшь и выйдешь, а в другую войдёшь и не выйдешь. Вот такой двери он и боялся.

В кабинет, тяжело ступая, зашёл огромного роста мужик с густой многоцветной (седая, рыжая, чёрная...) бородой до пояса, молча подошёл к Осадчему, поражённого колоритным видом, протянул крупную руку, пальцы которой были похожи на клешни рака, дружески похлопал по спине, обнял, напустив в лицо клубы воздуха, пропитанные крепким, удушающим сигаретным запахом (сигареты «Космос», которые курил и Осадчий).

Михаил Иванович почувствовал ледяной холод во всём теле, когда руки его и мужика сомкнулись. Иванович напружился, так что лицо кровью налилось, и с оставшейся силой выдернул руку, опасаясь обморожения. Его смутило то, что от мужика не исходило тепло, он словно находился в ледяной оболочке, но заостряться на этом не стал.

— Присаживайтесь, — сказал Осадчий.

— Не могу присаживаться, когда передо мной стоит самый умный человек в посёлке.

— Ну, почему самый умный? — как бы недоумённо ответил Михаил Иванович, чувствуя разливающийся в груди восторг.

— Да потому, что Вы директор школы. Дурака не назначили бы.

«Он может рассуждать логически, — подумал Осадчий, — с таким приятно разговаривать. Интеллектуально насыщенный человек».

— Я тайно побывал во многих школах, — бросил незнакомец. — И заметил, что у директоров школы особенное выражение на лице.

— Какое?

— А Вы скоро увидите его на своём, — развязано сказал мужик.

Осадчий хотел уточнить, но ему же сказали: скоро увидите. Нужно проявить тактичность.

— Вы, наверное, недавно приехали в посёлок, — учтиво начал Михаил Иванович, — и решили избрать нашу школу (а что избирать, если она одна в посёлке). У Вас дочка или сын?

— Ни то, ни другое, — небрежно бросил вошедший, забрасывая «радужную» бороду за правое плечо, словно шарф. — У Вас отличная школа. К тому же очень спортивная.

Михаил Иванович понадеялся на дополнительную похвалу, футбольная команда школы всегда занимала первые места, так как он перед началом игры подходил к арбитру и показывал снимки футболистов, во главе которых стоял сын прокурора, и с нажимом бросал: понимаешь?

Надежды Осадчего не сбылись. Он попал под сокрушительный удар, от которого мысли в его голове, словно закипятились.

— Я не завожу детей, боюсь, что они попадут в такую же школу, как и Ваша, а в такой школе, как Ваша им повредят интеллект, — мужик перебросил бородатый «шарф» с правого плеча на левое. — Я видел некоторых Ваших выпускников в бусугарне, как говорят в народе в стельку пьяными и драчливыми.

— При чем здесь бусугарня? — взвился Михаил Иванович, пытаясь понять, что происходит.

А происходило нечто странное. Именно: вошедший вёл себя бесцеремонно, словно в своём хозяйстве. Хвалил и в тоже время так прикладывал, что раздваивал мысли и чувства Осадчего. Что он хотел? Чего добивался? Не от скуки и нечего делать зашёл. Имеет же какую — то цель. От вопросов мысли таким вихрем носились в голове, что потрескивали волосы.

— Вы выпускаете ущербные интеллекты, можно даже усилить: интеллекты вседозволенности, — начал мужик, прижигая взглядом с металлическим блеском Михаила Ивановича. — Я думаю, Вам известно, что такое ущербный интеллект и интеллект вседозволенности. Вот у Вас, какой интеллект?

— Перестаньте нести ерунду, — вспыхнул Осадчий, переходя на приказной тон. — Говорите, зачем пришли?

— А, чтобы расширить Ваш интеллектуальный кругозор хворостиной, проще говоря, отпороть, — небрежно и спокойно бросил мужик. — Так сказать наказать. — Он залихватски прищёлкнул пальцами.

Осадчий оторопел и уставился на него. Вначале изумлённо от вида наказания, а потом дико от страха. Разговор хотя и был неприятным, но Михаил Иванович не нашёл в нём ничего такого, за что его нужно было бы отпороть хворостиной. Найти — то он не нашёл, но чувство опасности пробило.

«Бежать, — мелькнула мысль, — бежать без оглядки, — мысль удвоилась, — а вдруг сумасшедший мужик погонится за ним. С него станет. Завалит в коридоре и на виду. Позор». В разыгравшемся воображении Михаила Ивановича застряла омерзительная картинка голый, растянувшийся на полу под взлетающей вверх и опускающейся хворостиной в окружении аплодирующих, зубоскалящих учителей и пронзительно свистящих школьников.

Желание бежать перерастало в желание мчаться и чем быстрее, тем лучше. Осадчий так бы и сделал, он уже приготовился ударом головой в живот снести мужика, но Михаил Иванович всё — таки был не совсем глупым. Спасла мысль

«Ага, — лихорадочно подумал он. — Ясно. Ненормальный, псих или после бусугарни мозги заклинило, там такое бывает сидишь, пьёшь пиво, а тебя ни с того, ни с сего кулаком хрясь и в лом», — добавил, криво улыбнувшись.

Любопытство одолело.

— А за что меня пороть, извольте спросить?

— О, — воскликнул мужик. — Вы не знаете за что? Вы польстились на прокурорского сынка, а моего кореша турнули из капитанов, но это быт, а интеллектуальная составляющая. Ваше письмо в Министерство образования о сказках, разве это не причины, чтобы отпороть Вас?

«Откуда он знает о письме, — завибрировал Михаила Ивановича, — он из Министерства».

— Нет, нет, — ответил мужик, словно читал его мысли, — я не из Министерства. Я любитель сказок, и был сильно возмущён Вашим письмом.

— Это было не личное, а согласованное письмо, — завертелся Осадчий.

— Ну, да. Вы его согласовывали с прокурором и начальником полиции. С интеллектуальными пройдохами. Мне думается, что кляуза на них была бы поуместней. Прокурор ещё сказал, что всех сказочников перебил бы протезом, а оставил бы одних прокуроров и начальников полиции.

Михаила Ивановича продрал страх. Мужик слово в слово повторил сказанное прокурором. Как узнал?

— А узнал просто. — Борода с левого плеча перескочила на правое. — Прокурор и начальник полиции надрались в бусугарне и разболтали.

«Врёт. Вчера бусугарня была закрыта. Архиповна болела».

Михаил Иванович дёрнулся к двери.

— Да что Вы так волнуетесь. Вчера бусугарня была закрыта, но они говорили об этом раньше.

Михаил Иванович, облегчённо вздохнув, успокоился, но последовала новая атака.

— А что Вы с прокурором и начальником полиции в письме Министерству предлагали. Запретить читать такие сказки, как «Дюймовочка». «Малыш и Карлсон». Это же шедевры. «Малыш и Карлсон» особенно хорош, но вы написали сказка отрицает традиционные семейные ценности, формирует неуважению к родителям. Воткнули «Приключения Тома Сойера и Гекельберри Финна». Они, по вашему мнению внушают детям мысли о бродяжничестве, а сказка про «Колобка» содержит элементы физического насилия. Это Ваш интеллект Михаил Иванович. Он разваливает интеллектуальные ценности. Вернее, разваливает сознание. Разве Вы не достойны хворостины. Ну, чем плох Карлсон, — насел мужик. — Такой симпатичный. Вы только представьте.

Осадчему показалось, что мужик сузился, снизился, на спине появился пропеллер.

— А мучительница, какая прекрасная дама, — не отставал мужик. — Вы же любите дам? Любите. Я знаю, у Вас имеются одна мучительница, которая не отзывается на Ваши позывы, и Вы всячески стараетесь изгнать её из школы.

А это откуда?

Шум пропеллеров затих. Карлсон исчез. Вместо него появился Колобок. И, наконец, Том Сойер и Гекельберри Финн с сучковатыми палками.

Михаил Иванович затряс головой, чтобы выбить видения, особенно пугали Том Сойер и Гекельберри Фини.

— Скажите им, чтоб они убрали палки, — заорал он.

— Это кому Вы кричите? Кроме Вас и меня в кабинете никого нет. От страха у Вас галлюцинации. Осмотритесь.

Осадчий осмотрелся. Мужик был прав.

— Я вызову полицию, — вскинулся он и броситься к телефону.

Телефон исчез.

— А полиция уже тут.

Осадчий резко повернулся на голос. Перед ним стоял знакомый полицейский: младший лейтенант Афанасий Митрофанович Трутень, держа руки за спиной.

— Это ты, Афанасий? — усиленно протирая пальцами глаза, спросил он. — А как ты здесь оказался?

— Я полчаса стою тут, вызываю Вас на разговор, а Вы бормочите и в сторону смотрите.

— А где мужик с бородой? — Спохватился Михаил Иванович и завертел головой. — Он сейчас со мной говорил.

— Не было никакого мужика. Это Вам показалось.

Михаил Иванович вытер с лица лившийся потоком пот, и хотел облегчённо вздохнуть, но его упредил Трутень.

— Красивая пряжа у Вас на столе. Моей бы жене такую. Она мастерица по вязанию.

— Какая ещё пряжа, — буркнул Осадчий. — У меня не прядут, а учатся. — Он зацепил взглядом стол и обомлел.

На столе лежала не пряжа, а борода. Да, да. Та самая, которую таскал мужик. Выходит, что мужик здесь был. Если бы не был, то и бороды не было. Ох, как плохо было Михаилу Ивановичу. Собрав остатки сил, он выплеснул.

— Может быть, это кто-то из учителей мне принёс для моей жены? Она тоже вяжет. Но, — снова спохватился он, — это же не пряжа. Это борода.

— Хорошая борода для деда Мороза, — сказал Трутень — Кто-то из преподавателей притащил.

— Возможно. — Осадчий повеселел, а потом насторожился. — Ты зачем пришёл ко мне?

— По приказу.

— Какой ещё приказ?

— Да вот. Раздевайтесь.

— Ты не предлагай это дело, — взвился Михаил Иванович. — Ты что свихнулся?

— Тут другое. Понимаете, мне приказали прокурор и начальник полиции. Трёпку им задали сверху. Вмешались не в своё дело. Им порядком в посёлке нужно заниматься, а не сказки критиковать. А приказ лёгкий. Плёвый. — Афанасий вытащил руки из — за спины. Хворостина. — Отпороть мне сказали Вас. Отодрать

Михаил Иванович передёрнул плечами.

— И мужик хотел меня отпороть, отодрать, а не отпорол, не отодрал, — как бы с сожалением промолвил он. — А ты за что хочешь меня пороть?

— Вы подставили и прокурора, и начальника полиции своим согласованием с ними письма.

— А! — приходя в себя, злобно забормотал Михаил Иванович. — Теперь всё ясно. Я всё понял. Всё понял. Это они подослали мне того мужика, чтобы потрепать нервы. И намёк дали. Бороду прислали. Такие бороды в тюрьмах выращивают. Хворостиной грозят. Деньги хотят из меня вытянуть. У, подлецы. Ты только не говорим им, что я так о них, — застрочил он. — У сволочи. Ты только не говори им, что я так о них.

Пошло, поехало.

— Слушай Афанасий. — Михаил Иванович схватил его за руку. Что за чёрт. У этого руки тоже ледяные. Тепло не чувствуется. Это смутило Ивановича, но ненадолго. Быть поротым ему вовсе не хотелось. — Я тебе денег дам. Только убери хворостину.

— Я честный полицейский.

— Да, какой ты честный. Дерёшь с автомобилистов.

— А пусть не ездят, а ходят.

Трутень наклонился к Осадчему и зашептал на ухо.

— Денег дадите, возьму, но приказ выполню. Они Ваше место проверять будут. Мне нельзя отступать.

— Я твоих детей двоечниками сделаю, — выбросил последний аргумент Осадчий.

— Они за границей учатся, — Трутень улыбнулся. — Разве Вы дотянетесь до Лондона.

Осадчий почувствовал, как в его голову бурно хлынула темень, закачала и потащила на пол.

Очнувшись, он внимательно осмотрел кабинет чисто, светло, уютно, никакой бороды, работал настольный вентилятор, телефон был на месте. Иванович поверил бы, что спал, но поверить было невозможно, так как все его попытки усесться в кресло вызывали адскую боль. Вначале он подумал, что дело в кресле, но кресло было мягким, словно перина, набитая пухом. Он закрыл дверь, снял со стены зеркало. Оно не лгало. Сомнений не было. Его отпороли. Отодрали.

— Ну, сволочи, — процедил Иванович. — Только кровью, только кровью смою обиду. Я им отомщу. Знаю, как это сделать.

Он около часа пролежал на животе на кушетке, потом, закрыв кабинет, направился в бусугарню, в которой, заглотнув приличный объём пива, предложил мужикам спеть и станцевать «Эх, ты, барыня, сударыня моя».

Станцевать-то Михаил Иванович станцевал, но в сознании крутилась неспокойная и тревожная мысль, а что дальше.