Двое в небе

Майская ночь с четверга на пятницу выдалась душной. Меланхолически висела луна, керосиновые фонари, вытянувшись во фрунт перед сидящей на скамейке Афродитой, горели тускло, точно задыхались. Громыхающий и медленно ползущий по Садовому кольцу трамвай издал протяжный всхлип на повороте, и с подножки спрыгнул упитанный мужчина лет тридцати в потертом кожаном пиджаке и кепке-восьмиклинке, сдвинутой на лоб. На коротких ногах пролетария красовались вельветовые брюки в швейцарскую полоску и сандалии фабрики «Красный скороход» с подошвой из картона. Под выдающимся носом торчали рыжие задиристые усы. Энергично разрубая воздух руками, человек пересек улицу и пошел по аллее широкими шагами.

Пласт зноя лежал неподвижно и рождал в стройном теле истому. Закрыв глаза, Афродита представила шум прохладного леса и плеск форели, рыцаря у ручья и розу. Но тут к ручью явился голый Николаша в аскетичных, почти истлевших на теле кальсонах, и стал распугивать рыбу, прыгая с сачком вдоль берега.

Она попыталась сменить пейзаж и представить замок где-нибудь в окрестностях Виндзора. По углам рыцарского зала блестели доспехи, в центре высился стол, сервированный на две персоны, а на стене бледнело чучело альбатроса. Афродита принюхалась: паштет из каштанов, жареная утка с яблоками и пудинг с коньяком... После диетической столовой №12, где подавали умершего своей смертью хека и котлеты из брюквы, она была готова отдать руку за такой ужин.

Проглотив слюну, Афродита продолжила скользить по воображаемой картине внутренним взором. Оскар Уайльд собственной персоной подошел к столу и только открыл свой насмешливый и немного высокомерный рот, чтобы произнести тончайшую остроту, как в залу кубарем влетел Николаша. Почти бывший муж вытер нос рукавом, крикнул: «Афрочка, тебе этого нельзя!», сцапал сачком утку вместе с утятницей и, сверкая дырами в кальсонах, ускакал. Потом вернулся и, ткнув пальцем в великого писателя, добавил: «И этого тоже нельзя!». Уайльд впервые в жизни не нашелся, что сказать, застыв с открытым в изумлении ртом. Афродита едва не расплакалась. Все это было, в конце концов, невыносимо! Муж-вегетарианец испортил ей не только жизнь, но и грезы.

— Господи, как же есть хочется... — пробормотала она горестно и, как оказалось, вслух.

— Товарищ девушка, вам плохо? — остановился рядом незнакомец. Голос был хрипловатым, будто его обладатель с колыбели курил кнастер и распевал пиратские песни. В воздухе сильнейшим образом запахло машинным маслом. Афродита распахнула глаза:

— Проходите мимо, гражданин. Вас это не касается.

— Как это не касается? Красивая девушка, комсомолка, наверное, собирается умереть с голоду. А мне мимо ходить? Это не по-товарищески, не по-советски.

— Я не комсомолка! — с вызовом ответила Афродита и зачем-то поправила воротничок красного фланелевого платья, которое очень шло к ее смуглой коже и кудрявым черным волосам. В этом наряде и с фетровым беретиком цвета фуксии ее часто принимали за иностранную студентку. — Я поэтесса.

— Это поправимо. Может, двинем в «Шестигранник», поэтесса? Там сегодня танцы и вот такие сосиски с горошком! — продемонстрировал он торчащим вверх пальцем то ли величину, то ли качество мясных изделий.

Афродита превратилась в недоверчивый вопросительный знак:

— Вот так сразу? Мы ведь даже не знакомы. И вдруг — какие-то прозаические сосиски...

— Карл Покрышкин, механик и член Автодора с 1927 года, — присаживаясь рядом, он протянул здоровенную руку, на которой растопырились четыре толстеньких, покрытых рыжими волосами, пальца. Мизинец решительно отсутствовал.

— Вы мне малосимпатичны. Я не люблю мужчин, от которых пахнет мазутой, — отодвинулась Афродита. Пожимать четырехпалую лапищу ей показалось немного страшно.

— А ты кобылка с норовом, я погляжу, — подмигнул он лукаво.

— На «ты» мы с вами не переходили. Уходите, не то я позову милицию.

— Рабочего человека каждый интеллехент может обидеть. Ладно, счастливо оставаться голодной, — он странно, без видимых усилий, подскочил, собираясь уходить, и с приторным умилением замахал на прощание рукой, будто ребенку, оставляемому бабушке на все лето. Но не ушел.

— А вы — назойливый хам!

— Если бы я сдавался каждый раз, когда мне говорили «хам», я бы до сих пор не нюхивал женс... — тут он осекся и хлюпнулся всем телом обратно, растекаясь по скамейке. — В общем, жил бы как заправский монах-отшельник.

Он ненадолго замолчал и с фальшивым смирением молитвенно сложил руки на груди.

— Продолжаем разговор, — снова затарахтел несостоявшийся схимник. — На чем мы остановились, милая барышня?

— На пустом месте, то есть — на вас.

— Ну, не такое уж и пустое... Я ведь сегодня богат, как Наркомфин. Аванс, аванс... — зажмурившись, пропел он. — Говорят, вчера в «Шестиграннике» давали крем-брюле и сыр с большими дырками.

— Правда? — слишком поспешно удивилась Афродита и тут же опомнилась. — Враки все это.

— Не знаю, мне это один знакомый из «Главконсервы» сказал. Предлагаю удостовериться лично.

— Ваш знакомый, видимо, любит приврать. Я никуда с вами не пойду.

Он вздохнул, печально глядя себе под ноги, и вдруг стал крениться набок. Лицо его раскраснелось, вены на шее вздулись, а в усах неблаговидно заблестела жидкость из носа.

— Поджелудочная пошаливает, — прохрипел он, — могу скончаться у ваших ног, если чего-нибудь не съем. По вашей милости отдам концы, между прочим. Вы, как честный человек, должны дотащить меня до ближайшего пищеблока.

Хрупкая поэтесса тщетно попробовала поднять увесистого товарища. Он застонал и кулем остался лежать на лавочке, корчась от боли. Оглядев безлюдную аллею, Афродита застыла в нерешительности, растерянная и пришибленная, как пальма под снегом.

— Помогите! — она хотела крикнуть во все горло, но получился только слабый, угасающий вопль.

— Ну зачем так орать? — с досадой проворчал умирающий, протянул ей руку и медленно стал подниматься, держась второй рукой за свою отсутствующую талию. Удивительным было то, что на этот раз он показался Афродите совсем легким, весом, может, чуть больше кота.

Ближайшим заведением был знаменитый «Шестигранник» в Парке Горького. Карл взял девушку под руку и, заглянув в огромные зеленые глаза, тихо спросил:

— А у доброй спасительницы имя есть?

— Афродита.

Он восхищенно присвистнул, но тотчас схватился за бок, изогнулся кренделем и, прихрамывая, заковылял в сторону ресторации. Чем ближе они подходили, тем ровнее, оживлённей и словоохотливей становился недавно умиравший почетный член Автодора.

***

На танцплощадке пахло дешевыми цветочными духами и потом. Под грохот джаз-банда затянутый в костюм франт отплясывал чарльстон с пышной дамой, расшитой как попало металлическими пуговицами. Вертелись модницы с мерлушечьими головами, накрученными пятимесячной завивкой «перманент». Сновали молодые люди в премиальных пиджачках и сплошь фиолетовых, как на подбор, галстуках. Жизнь бурлила, шаркала ногами, свинговала и синкопила.

— Наш активист Полузайцев. — Карл кивнул на пляшущего щеголя с такими широкими плечами, будто ему в пиджак вставили штангу. — У человека комсомольский билет, а он только и думает, что о выкрутасах, — и, презрительно хмыкнув, повел Афродиту за свободный столик.

Микояновские сосиски первого сорта подали с горчицей, свежим хлебом и горкой консервированного горошка. Еще горячие, они исходили тонкими струйками пара и вызывали неодолимое желание накинуться на них голыми руками, поправ все рамки приличий. Афродита, не торопясь, порезала еду на мелкие кусочки и съела одну горошину. За это время Карл приговорил свою полудюжину и явил миру блаженствующее и блаженное лицо человека с агитплаката «Пейте ряженку».

— Я не большой специалист по танцам. Но готов заявить даже перед товарищеским судом, что очень люблю покушать.

— Это заметно. Вы уже выздоровели? — с легким ехидством спросила Афродита, все больше убеждаясь, что приступ был не чем иным, как гнусным притворством.

— Абсолютно.

— И горчицу от гастрита вам врачи прописали?

— Только ей и спасаюсь.

— Все с вами понятно, — она опустила глаза и продолжила трапезу в полном молчании.

Карл торжествующе оглядывался по сторонам. В странную парочку — точеную заграничную красотку и пухлый трудовой элемент — то и дело летели любопытные взгляды.

— А почитайте что-нибудь свое, — серьезным тоном внезапно попросил он.

— Что?! — Афродита едва не подавилась куском сосиски. Свои стихи вслух она читала разве что бабушке — перед сном. И то — шепотом, чтобы не разбудить.

— Стихов очень хочется.

— Я... — начала уже отказываться Афродита, но вдруг, неожиданно для себя, согласилась. — Я прочитаю, хорошо.

Она вытянула тоненькую шею, чуть приподняла голову и, глядя отрешенно куда-то вдаль, начала:

В ежевично-вишневом Китае,

Где Уссури впадает в Луну,

Замираю, как облако, таю...

Сон и явь у меня на кону.

Выбор зыбкий, я знаю, о, знаю.

Не заглушит ничто мою страсть.

В предрассветно-лиловом Китае

Мне бы в небо, как птице, упасть.

Закончив читать, Афродита выдержала небольшую паузу и с опаской посмотрела на своего спутника. Поймав взгляд, Покрышкин скривился:

— Страсть-упасть... Сплошное буржуазное разложение. Отрыжка проклятого прошлого. А в стране не хватает колпаков для пекарей. Багеты и ватрушки печь некому. Вот про что надо писать.

— Ну, это уже форменное свинство. Был бы у меня сейчас этот колпак, я бы заткнула им ваш рот! Что вы о себе возомнили?! Хам и мещанин! — вспыхнула Афродита, вскочив со стула. Ей вспомнились как под копирку писанные отказы редакций из-за хромающей идеологической линии, обивание порогов и едкий стыд унижения. И этот туда же! От возмущения у неё покраснели уши. Прикрыв их руками, она выбежала из ресторана.

— Такая уж у нас замечательная эпоха. А хам опять почему-то я... — грустно проговорил механик вслед покинувшей его дамы, подозвал официантку и заказал портвейн. Он не видел, как за Афродитой вышел Полузайцев.

«Наивная дура! — ругала себя Афродита, быстро передвигая по мостовой аккуратными ножками в кофейного цвета туфельках. — Говорила мне бабушка: общайся только с равными себе. И ни с кем и никогда — на голодный желудок».

Найдя оправдание своей оплошности, она немного успокоилась. И даже подумала о том, что сосиски были вполне сносные.

— Девушка, вас можно проводить? — игривый опереточный баритон прервал ее раздумья. Афродита обернулась. Позади улыбался широкоплечий щеголь-активист с римским носом и блестящими, как фаянсовый рукомойник, зубами.

— Мое имя Владлен, я из Губиздата. Случайно подслушал, как вы читаете. Я до сих пор в восторге! Завтра в одном интересном месте намечается встреча молодых литераторов и редакторов крупных изданий. Не хотите почтить своим присутствием? В моем сопровождении, конечно же, — вкрадчиво и чуть присвистывая произнес гражданин.

Закончив свою речь, он артистично перепрыгнул с одной ноги на другую и замер в позе кавалера, готового пригласить даму на вальс. Дама слегка отступила, попытавшись сохранить невозмутимое лицо, но все испортила предательская кудряшка, упавшая на правый глаз. Растерянно сдув ее с лица, Афродита уже готова была отказаться. Но вновь согласилась.

***

«Какой странный день и какие малоприятные знакомства, — думала Афродита, возвращаясь домой, — у механика нет пальца и морда просит лица... Правда, улыбка не лишена обаяния. А этот Полукроликов или Полузайцев был, конечно, мил, хотя, что-то в нем настораживает. Говорил хорошо, улыбался во весь фаянс, но глаза... Пустые, как у куклы. И разве может активист Автодора работать в издательстве? Кто-то из них соврал».

В доме на Чистых прудах, в двух оставшихся после уплотнения комнатах с отдельной кухней и центральным отоплением проживала бабушка Афродиты, Нина Павловна Чернышева. Хоромы с видом на водную гладь остались за ней благодаря влиятельному покровителю, любившему когда-то общество Нины Павловны, дамы куртуазной, веселой и увлекающейся. Сразу после революции отец Афродиты, известный адвокат с «громкими» делами, спешно собрал чемодан, поцеловал дочку и умчался за границу. Лозунг нового времени «Советский суд — суд народа» еще долго отзывался фантомной болью в его ушах и заставлял вздрагивать даже за тысячи километров от родины.

Бабушка стала для семилетней девочки и семьей, и лучшим другом, и «гласом свыше» — в прямом смысле этого слова. Нина Павловна была женщиной незаурядной и обладала даром предвидения, который к ней перешел по наследству от ее прапрабабушки.

В начале века Нина Павловна держала известный магический салон, где регулярно устраивала спиритические сеансы. Поговаривали, на одном из них дух Гоголя учинил форменный скандал из-за того, что ему надоело постоянное теребление его тонкого тела. Он обещал пожаловаться на всех участников действа в высшие инстанции, не уточнив при этом — в земные или небесные. И то, и другое грозило неприятностями, так что Нина Павловна прекратила опасные сборища. Из магических атрибутов она оставила у себя только карты и хрустальный шар, который подарила Афродите на ее совершеннолетие.

Мрачным октябрьским вечером Нина Павловна увидела в шаре кричащего дурным голосом красного петуха. «Быть беде», — со всей серьезностью объявила она за ужином семейству. А через два дня у Зимнего началась очередная вооруженная заваруха, которую в будущем стали называть революцией. Девочка была так впечатлена сбывшимся пророчеством, что сама начала вглядываться в большой и прозрачный шар, но ничего, кроме перевернутой мебели и причудливых бликов, в нем не замечала.

Войдя домой, Афродита столкнулась с мужем в дверях.

— Афрочка, стрекоза моя зеленоглазая... — Николаша потянул руки.

— Я очень устала, — быстро ответила Афродита, и, оттолкнув супруга острым локотком, направилась в комнату бабушки.

— Нас пригласили в субботу на ужин. А я пока приготовлю вкуснейшее оливье и с пирожками похлопочу, — Николаша бежал за женой, но Афродита прямо перед его носом закрыла дверь.

Когда Афродита стала полноправной хозяйкой волшебной сферы, начались видения. Накануне своей свадьбы шар показал Николашу — тогда еще подающего надежды энтомолога — в белом помещении с завязанными руками. Вошла полупрозрачная дама и вколола в его ягодицу большой шприц. Супруг дернулся и заулыбался совершенно идиотской улыбкой. Как выяснилось позже, у него было психическое расстройство, и несколько раз в год он лежал в клинике, вправляя вывихи пытливого ума.

Бабушка сразу сказала, что с этим балбесом каши не сварить, но Афродита была так очарована безумным и страстным натуралистом, находящимся в перманентном поиске себя и истины, что впервые в жизни ее ослушалась. Сначала были приступы с чудачествами вроде кражи калош во время народных гуляний, потом — обострения с кутежами, от которых содрогался весь дом, и, наконец, — гнусное вегетарианство, которым он истязал домочадцев. Прожив с энтомологом пять лет, Афродита поняла, что ситуация дошла до той стадии, когда надо решать: либо это будет семья из двух сумасшедших, либо, пока не поздно, одного надо спасать.

Спасения не состоялось, и она решила подавать на развод. Смущала только перспектива голодной смерти. Печатали Афродиту крайне редко, работа ей попадалась непостоянная и малооплачиваемая, и содержал их с бабушкой Николаша, который получал вполне приличные гонорары за свои научные труды. Но Афродита уже готова была героически погибнуть с голоду, лишь бы не участвовать в спасении этой вздорной души.

Николаша кричал, протестовал и даже грозился напустить на Афродиту и Нину Павловну страшных и ядовитых жуков, если с ним разведутся. А потом как-то успокоился и затих. До суда оставался месяц, но в мыслях своих Афродита уже уносилась от бывшего мужа в неведомом направлении на повозке, запряженной парой гнедых — с веселыми цыганами, медведями и бабушкой.

Прикрыв двери перед супружеским носом, Афродита собралась поделиться с бабушкой произошедшим за день, а заодно и посоветоваться.

Нину Павловну она обнаружила с полотенцем на голове.

— Давление? — испуганно спросила Афродита.

— Да, что-то голова раскалывается. Погода меняется, что ли... Отчего ты такая бледная?

— Все в порядке, бабушка, немного устала.

Голова у Нины Павловны просто так болела редко. Как правило, она болела накануне каких-то неприятностей. Афродита хорошо считывала эти «телесные» сигналы.

Сбросив с себя в прихожей надоевшие за день туфли и беретку, она пошла в свою комнату. Там разделась догола, освободив уставшее за день тело от жаркой, давящей одежды, накинула шелковый халатик и направилась к небольшому ореховому комоду, в котором хранила хрустальный шар на тяжелом чугунном основании.

Афродита поставила шар на черную бархатную скатерть, укрывающую маленький карточный столик, зажгла свечу, выключила свет и начала всматриваться в самый центр стекла, проговаривая про себя:

Хрустальный шар,

Ответь, скажи,

Что там, за сферой.

Бесценный дар

Приподнеси.

Почти минуту ничего не происходило. Потом внутри появилась легкая дымка. Так бывало всегда поначалу. Через некоторое время дымка исчезла, и Афродита увидела двух белых лебедей. Они обнимали друг друга шеями, это был красивый любовный танец. Афродита заулыбалась, подумав, что совершенно зря волновалась и впереди ее ждет что-то приятное. Но вдруг услышала низкий женский голос. Совершенно явный и четкий: «Встань и иди... Иди, не останавливайся... Иди, пока не почувствуешь освобождение!»

Афродиту передернуло. Никаких голосов она раньше не слышала. А лебеди к этому моменту пропали. Она затушила свечку и включила свет. Сердце колотилось так, что ей пришлось положить на грудь ладони, чтобы придержать его.

— Деточка, у тебя все хорошо? Я слышала какие-то голоса, — крикнула бабушка из своей комнаты.

«Значит, не показалось», — подумала Афродита.

— Все в порядке, я слушала патефон!

***

Сочетание слов «дом Нирнзее в Гнездниковском переулке» выговаривали не все москвичи и даже не все жильцы этого самого дома, предпочитая называть его «Тучерез». С крыши девятиэтажного небоскреба, где угнездился ресторан Моссельпрома с бесхитростным названием «Крыша», открывалась завораживающая панорама приземистой старушки Москвы. Публика собиралась под стать высокому во всех смыслах заведению: творческие бездельники, золотая и позолоченная молодежь, драматурги с режиссерами, знатоки афиш и значения слова «аччаккатура», завсегдатаи бенуаров и просто бездарные прожигатели жизни. Бывал там даже один гипнотизер, но его арестовали за попытку гипноза товарища Бухарина чайным ситечком.

В доме проживали номенклатурные работники самой высокой масти. С пишущими же, поющими и рисующими посетителями «Крыши» то и дело творилось неладное. Они видели блуждающие красные огни или чортовы фонари, как называла их местная уборщица баба Люся, слышали голоса, а кто-то даже сводил счеты с жизнью без всяких на то причин, запросто шагая с крыши. Любившие покой и порядок власть имущие не любили беспокойных и беспорядочно падающих ударников творческого труда.

Лифт поднял Афродиту на последний этаж «Тучереза». Выйдя на крышу, она почувствовала тревогу, смутно похожую на боязнь высоты. Что-то тяжелое и гнетущее было растворено в жарком вечернем воздухе. Назначивший здесь встречу Полузайцев был беспечен и весел, как зяблик. Он щебетал сугубо о себе и с непосредственным душевным волнением смотрелся в зеркало напротив, поправляя набриолиненные волосы.

В ожидании заказа Афродита рассеянно слушала светское чириканье и с интересом разглядывала новое место. Под потолком шипели керосиновые калильные лампы, подливая тепла в и без того кисельный зной. Облитые их белым светом витрины с блестящими сладостями могли бы соблазнить даже самого выдержанного и политически грамотного диабетика. В образцовом буфете на никелированных подставках крутились цилиндры с сиропом тропических расцветок. Сверкала переложенная льдом белорыбица с осетриной под стеклом высокого прилавка, а на полках держали строй пузатые шеренги вино-водочных излишеств.

Сельтерская с апельсиновым сиропом немного освежила ее. Полузайцев заказал грузинского вина, закусок и шампанского. Они выпили по два бокала.

— Вы вчера обмолвились про редакторов. Что-то я никого не вижу, — проговорила Афродита, оглядывая шумную компанию шалопаев и стайку жеманных девиц, явно далеких от литературы, за соседними столиками.

— Представляете, они всей редакцией уехали на плотах ловить налимов, — Полузайцев придвинулся ближе и вальяжно положил руку на спинку стула Афродиты. — Я бы тоже не отказался сегодня поймать какую-нибудь рыбку.

Он нахально улыбнулся. Афродита сразу будто поглупела.

— Рыбку? Вы еще и рыбак?

— В некотором роде, — хохотнул Полузайцев и налил им еще вина.

После третьего бокала началась чертовщина. Голову Афродиты сдавило обручем боли. Глухо, как в войлок, застучало сердце. Она резко встала из-за стола и на шатких ногах пошла умыться. Навстречу непонятно откуда выскочила мелкозубая старая салопница в наколке, и стала тыкать шваброй в красные огоньки, блуждающие по коньку мансарды. Афродита застыла в изумлении, а потом медленно направилась к ним. Наваждение не давало собраться с мыслями, хотелось смотреть, не отрываясь, только на рубиновые огни, которые двигались то хаотично, то все разом, в такт неслышной торжественной мелодии. Казалось, ничего прекрасней этого танца на свете не существует. Чем ближе она подходила, тем становилось легче. Боль отпускала. Забасил, завибрировал знакомый низкий голос, заполнив собою все:

— Иди, не останавливайся. Иди до края!

Афродита пересекла летнюю площадку, перекинула ногу через высокие каменные перила и, аккуратно перекатившись, встала на карнизе. Голос звучал отовсюду, он повелевал. Афродита сделала шаг.

Перевернулось мозаичное панно мансарды, бетонные корзины с цветами, темно-бордовая полоса на фасаде и усеянное звездами небо. Внутри все оборвалось и похолодело, а такое знакомое и обычно краткое ощущение падения превратилось в дикий, бесконечный ужас ожидания удара.

В последнее мгновение опрокинутое небо пересекла быстрая тень, и чьи-то руки подхватили Афродиту у самой земли. Показалось, она попала в объятия к летающей лошади — так крепко они ее держали. От неопознанного Пегаса пахло портвейном и машинным маслом. Приземления, однако, не случилось. Она поняла, что вместо этого они стремительно поднимаются, и закричала.

— Спокойствие, только спокойствие! — протрубил в самое ухо спаситель, железно обхвативший ее сзади. Афродита узнала голос наглеца-механика и лишилась чувств.