Васильевна

Летними вечерами, когда спадала жара, Васильевна выходила из дома и садилась на каменные полуразрушенные ступеньки (порожки) веранды возле старой дикой груши.
— Васильевна! — звали ее соседи. — Иди к нам.
Забор у Васильевны невысокий. И с улицы видно, как сидит Васильевна на порожках, склонив голову.
— Спасибо, — отвечает Васильевна. — Я тут посижу. Помечтаю, — тихо добавляет она.
А мечтает Васильевна о том, как летом будет сыновей встречать, когда они приеду в гости. Двор Васильевна подметет, песком посыплет. Стены дома побелит, дорожки из ряднины на полу расстелет. Новые занавески на окна повесит. Стол вынесет. Во дворе поставит, чтобы видно было с улицы, кто за столом сидит. Скатерку из комода достанет. И стол накроет. В сад пойдет. Яблок и груш для внуков нарвет. А потом и сама присядет. Посмотрит на сыновей, какими они стали. И расскажет, как сама живет и сыновей расспросит.
— А что я им расскажу? — говорит Васильевна.
Она представляет, как сидит с сыновьями за столом. Шелестит старыми листьями дикая груша. Во дворе внуки бегают. Слушают сыновья, опустив головы, и невестки слушают, подперев руками щеки, молчаливо покачивая головой и вытирая слезы... Васильевна увлекается и вспоминает, как болела зимой, как холодно и тоскливо было в хате, и как хотела все продать и уехать.
— С гостями тебя, — слышится Васильевне голос.
Она поднимает голову. Тихо во дворе. Так тихо, что кажется — вымер двор. Даже дикая груша не шелестит листьями. Молчаливой от старости стала. Кора потрескалась. Ветки засохли. И все тянется ввысь, словно жить хочется.
— Зачем я им это рассказывать буду? — вздыхает Васильевна. — Они молодые.
Она улыбается, как улыбалась на свадьбах сыновей, смотрит на поредевший палисадник с сиренью, пустую собачью будку, запустевший сад... И плачет. Плачет она тихо, чтобы не слышали соседи, вытирает рукой слезы и, опираясь на две палочки, идет к забору. Возле забора Васильевна останавливается.
Летний вечер тихий. Небо чистое. Со степи набегает легкая вечерняя прохлада. Шумят в посадках птицы. Догорает солнце за бугром. Засыпают балки. Над рекой поднимается теплый туман. Лето. А поселковые новости грустные. Рассказывают их каждый вечер. И кажется, что никогда им не будет конца, как никогда не будет конца и самой жизни...
Васильевна возвращается к порожкам, садится. И думает о муже, который умер от астмы. Лечили его и в поселковой больнице, и в городской. К бабке-знахарке возила Васильевна мужа. А когда у мужа отнялись руки и ноги, на себе носила. Вынесет во двор. Посадит на порожки. Подушки под спину подложит, чтобы не упал. И сама сядет. Молчит муж. Молчит и Васильевна. Смотрят на старую дикую грушу.
— До войны сажали! — скажет муж.
— До войны! — эхом отзовется Васильевна.
Помолчит муж и заплачет. Васильевна тоже заплачет. Жалко мужа. Тяжелый на руку был. А жалко. Не раз соседи Васильевну водой отливали. И сыновья не раз у соседей ночевали. Хотела Васильевна бросить мужа. Сколько раз думала, чтобы он навсегда в шахте остался. Она вспоминает, как хоронили мужа. Сыновья не приехали. Телеграмму прислали, которую Васильевна положила вместе с мужем. После похорон сыновья чаще писать стали. А звать к себе — не звали.
— Не приедут к ней сыновья, — говорят соседи. — С такими деньгами, да к матери ехать? Васильевна!
Не откликается Васильевна. Смотри на притихший двор. А раньше шумный двор был. Брат с сестрой и племянниками приходили. Васильевна племянников в сад пустит, а сама с братом и сестрой разговаривает. Вечером с шахты муж приходит. Трезвым он Васильевну не обижал. Сядет за стол и тоже разговаривает. Разговоры хорошие, веселые — о сыновьях. А сейчас не ходят брат и сестра. Живут на другой улице. Огородами можно пройти. А не ходят. Передают через соседей:
— Перепишет на нас дом, тогда и придем. И ухаживать будем.
— А сыновьям что оставлю? — спросит Васильевна.
— Зачем им? У них и так на заработках деньги большие.
Васильевна встает и ходит по двору: от порожек к груше, от груши к порожкам... Все чужое стало Васильевне. И дом, и сад... И сама себе чужой стала. Мысли путаются. Ночами не спится. Утренние зори не радуют. Выйдет Васильевна рано во двор. Солнце из-за бугров поднимается. Загораются макушки тополей, акаций... Сад просыпается. Свежо на улице. Пройдет Васильевна по дорожке в саду и остановится возле забора. Смотрит на степь, балки... Далеко тянется степь. А не выйти уже Васильевне в поле. Не пройтись по балкам.
— Отходилась, — говорит Васильевна. — Сыновей бы только дождаться.
Она садится на порожки, растирает рукой грудь и снова смотрит на старую дикую грушу. Стоял возле груши шалаш из сухих стеблей подсолнечника. Весело было в шалаше. Сыновья играли. Наиграются и в шалаше уснут. Васильевна их одеялом укроет. Сама сядет. И сидит до утра. Тихо и спокойно было на сердце Васильевны. Мечтала она, как окончат школу сыновья, поступят учиться, большими людьми станут, женятся и заберут Васильевну к себе внуков смотреть.
Уже и соседи разошлись по домам. И солнце скрылось за буграми. Уснул поселок. Тополя и акации притихли. А Васильевна все сидит на порожках. Не хочет идти в дом. Смотрит на край поселка, где кладбище. Ходила Васильевна к мужу, когда ноги еще не так болели. Придет. Сорную траву из могилы вырвет. Хлебных крошек на холм набросает, стаканчик поставит — может, помянет, кто мужа, расскажет, как живет, загадает: придет в следующий раз сама или принесут ее и уйдет. И сейчас пошла бы. Да не дойти ей.
Васильевна встает и выходит на улицу. Пусто на улице. И на душе Васильевны пусто. Она садится на лавочку, плачет. Плачет она громко. Спит поселок. Никто не услышит. Молчаливо смотрят тополя на Васильевну. Тянутся они вдоль улицы: высокие и стройные. Не раз видели они Васильевну. Не раз слышали ее плач.
Наплакавшись, идет Васильевна в дом. Дверь дома не закрывает. Соседка Захарова закрыла. А открыли только на третий день. В доме Васильевна долго ходит по комнатам, а потом садится у окошка. У окошка легче. Тополя, акации видны, улица, бугры... Все кажется, что не одна. Васильевна чувствует, как гулко стучит сердце и звенит тишина...
— Умру и сыновей не увижу, — говорит она.
Хочется Васильевна к брату и сестре сходить. Выгонят. Скажут -завещание оставляй. Васильевна ложится на кровать. У нее дрожат руки. Холодным становится лоб. Закрываются глаза. Закрывать глаза Васильевна боится. Она встает и ходит по комнате, пока не начинают дрожать ноги, и снова ложится на кровать.
— Васильевна! — слышит она голос.
Васильевна поднимает голову. В дверях стоит муж. Он в шахтерках. За плечами тормозок.
— Устала я, — говорит Васильевна.
— А ты выйди во двор, — отвечает муж. — Пройдись. На улице хорошо. Там люди...
Васильевна выходит во двор. Возле груши стоит шалаш. Она заглядывает в шалаш. Пусто в шалаше.
— Где же дети? — спрашивает Васильевна.
Темно в доме. В открытую дверь влетает ночной ветер. Он колышет занавески, шевелит волосы Васильевны.
— Дети! — говорит Васильевна.
Она выходит на улицу. И идет. Уже и улица кончилась, и поселок, и кладбище... Степь началась. Легко в степи Васильевне. Она слышит, как дышит степь. Из-за бугров поднимается солнце.
— Дети! — шепчет Васильевна.
Она не замечает, что лежит на кровати. Чувствует только тяжесть большого усталого тела и боль. Васильевна смотрит в открытую дверь и видит: чистый двор, посыпанный песком. Стол под дикой грушей. За столом сидят сыновья, внуки, муж, брат, сестра. Васильевна улыбается. Как долго они не собирались вместе...