Хейтер (часть 2)
В кабинете — герметичный, дистиллированный покой. Фреоновая прохлада кондиционера, степенность рыбок в аквариуме, глиняная пиала с шу пуэром на чабаньке.
— А как вы думаете: не может ваша тревога уходить своими корнями далеко в прошлое? — приглушённо улыбаясь, спрашивает человек в очках. Мог бы и не улыбаться — ничего весёлого не происходит, но психотерапевт должен излучать оптимизм и доброжелательность. — Попробуйте вспомнить, не было ли в вашем детстве каких-то моментов, эпизодов, когда в вас могло зародиться то состояние, которое активировалось сейчас?
Эрнест полулежит в кресле-кушетке. Придётся ворошить в памяти то, чего вспоминать совершенно не хочется.
— Вы знаете... Может, мужчине должно быть неловко в этом сознаваться, но... В общем, я боялся своих одноклассников. Не знаю, почему, но у большинства из них я вызывал странную, немотивированную агрессию. У меня был всего один друг — парень, который не считал общение со мной чем-то стыдным. Наверное, в благодарность я не перестал дружить с ним и потом, когда прославился и разбогател. А остальные одноклассники... Даже самые никудышные норовили меня зацепить, унизить, обидеть. Бывало, что и били. Конечно, у меня тогда было много комплексов.
— И какую стратегию противостояния этой агрессии вы выбрали? — человек в очках продолжает мятно улыбаться. Похоже на профессиональную деформацию мышц лица, которое он уже физически не может удерживать от расползания в постно-умильную гримасу.
— Я убегал, — отвечает Ленц. — Иногда с Денисом... ну, с другом... но чаще — один. Убегал в самые удивительные места, где они не могли меня найти. Это были всякие заброшки, болота, кладбища, промзоны.
Чёрт, как давно это было. И как сильно он с тех пор изменился.
Мятный очкарик улыбается, вертит в пальцах маркер. Ленц кусает губу, морщится:
— Причём, было и кое-что пострашнее этих злобных гадёнышей. Было и есть, кхм... Меня как будто прокляли. С самого детства я чувствую какую-то силу, которая ненавидит меня. Видимо, есть, за что. Да, действительно: я слабый, циничный, подлый. Я могу подставить кого угодно, если это будет в моих интересах и сойдёт мне с рук. Конечно, обо всём этом никто не должен знать, вы, наверное, первый, кому я это выкладываю. На людях я стараюсь выглядеть приятным парнем и, может, мне это удаётся. Но эта сила... она мешает мне и пытается меня уничтожить. И когда-нибудь у неё это получится.
Засыпание превращается в тяжёлый труд. Награда за него — череда кошмаров, перетекающих один в другой. Тёмное, бесформенное нечто, с грохотом несущееся за Эрнестом по неосвещённому коридору. Чьи-то липкие проворные пальцы. Ожившие зрачки деревянного Гитлера.
Обычно сон приходит далеко за полночь — до этого мысли ворочаются и сплетаются в клубок как змеи. Так и сегодня. Ленц страдает под одеялом, перекручивая в фарш воспоминания о вечернем проваленном концерте. Теперь его трясёт перед аудиторией как сопливого школьника, сам инструмент — чёрный, торжественный и мрачный как надгробие — вызывает страх. Ленц пропускает ноты, начинает играть слишком осторожно и чувствует, как из его пальцев уходит музыка. Что ещё неприятнее, вместе с ней уходят и слушатели, сегодня — он заметил — часть публики покинула зал задолго до конца выступления.
Два часа подсчёта овец и таблетка снотворного наконец конвертируются в тревожный, пунктирный сон. И почти сразу что-то вышвыривает Эрнеста обратно в реальность. Неясные, придушенные шорохи на краю порога слышимости. Приснилось?
В ту же секунду Эрнест отчётливо слышит снизу хорошо знакомые звуки. Кто-то отпирает входную дверь. Отпирает спокойно, уверенно, не стараясь избежать шума.
— Вита? — голос Ленца дрожит. После изгнания супруги все замки заменены, и ключей он никому не выдавал. Даже прежняя экономка рассчитана: обилие полномочий, доскональное знание внутреннего уклада дома и слишком большие возможности для того, чтобы отщипывать куски частной жизни Ленца. Ещё один кандидат на роль главного подозреваемого.
Внизу шелестят шаги того, что проникло в дом. Неторопливые, хозяйские шаги. Судя по перемещению звуков, оно ходит по комнатам, что-то или кого-то разыскивая.
По лбу Эрнеста стекают крупные капли, сердце молотит как ушедший в разнос дизельный двигатель. Он вскакивает с кровати, кидается к недавно установленной кнопке тревожной сигнализации. Несколько вооружённых амбалов в камуфляже ворвутся сюда через десять-пятнадцать минут. Главное, чтобы он к тому времени был ещё жив.
Ленц возит ладонью по стене, щёлкает выключателем. Вхолостую — в комнате как будто становится ещё темнее. Абсолютная, неестественно-глухая темень и за окном. Ни огонёчка, ни единого признака того, что рядом есть люди, которых можно позвать на помощь.
Ленц подскакивает к тумбочке, распахивает дверцу, пытаясь наощупь отыскать то, что может спасти ему жизнь. Пальцы тонут в ворохе бумажек и мелкого сыпучего хлама. Шокера на обычном месте нет — видимо, оставил в барсетке. Зато нож здесь. Эрнест щёлкает по шпеньку, и клинок выскакивает на волю. Нож неудобный, непривычный, чужой. Не сравнить с любимым резаком, которым Эрнест кромсает древесину.
Снизу долетает отрывистый скрип. Ленц ни с чем не спутает этот звук — так нижняя ступенька лестницы кряхтит под тяжестью ступившей на неё ноги. Сам не зная, зачем, в детской надежде на помощь кого-то более сильного, Эрнест хватает телефон, отыскивает в мессенджере аватарку с физиономией Дениса. Дрожащими пальцами набирает: «МНЕ ПРИШЛИ ОТРЕЗАТЬ ГОЛОВУ». После чего отправляет сообщение в сеть как последнюю сигнальную ракету.
То, что явилось к нему, неотвратимо поднимается по лестнице, к расположенным наверху комнатам. У Эрнеста подкашиваются ноги, начинает мерзко тянуть в животе. Задыхаясь, он подволакивает себя к двери.
Оно здесь, совсем рядом. Эрнест, чего с ним никогда не бывало, даже чувствует ауру вторгнувшегося — как ворвавшиеся в эфир помехи, как фальшивую ноту.
Горячечный пот заливает глаза. Ленц поднимает трясущуюся руку с зажатой в ней рукоятью ножа.
Пришедший резко открывает дверь, и в памяти Эрнеста молнией сверкает недавно приснившийся кошмар, симфония для бензопилы. Он видит перед собой то самое лицо, переполняющий его ужас выплёскивается диким, отчаянным криком. В гортани вспыхивает пожар, и всё тонет в болезненно-ярком, обжигающем глаза свете.
Боль понемногу ослабляет хватку, но окончательно отпустит ещё не скоро. Эрнест медленно и неуверенно оживает. Горло стягивает мазевая повязка, и до сих пор нельзя говорить. Зато Ленц уже избавлен от пыточной трахеостомической трубки и наконец выдворен из отделения интенсивной терапии в обычную палату.
По примерным прикидкам он здесь около двух недель. Самое страшное — первые дни после операции. Бесконечные часы лежания на спине, питание через зонд и абсолютное, удушающее неведение. Единственная забава — созерцание орнамента рассохшейся штукатурки на потолке. Закрываешь глаза и всё равно продолжаешь видеть узор из трещин. Линии сплетаются не то в уродливый угловатый цветок, не то в виселицу.
На третий день после перевода из реанимации Эрнесту наконец выдают дозированный объём сведений о его состоянии.
— Резаная рана в области шеи, — бубнит в маску лечащий врач. — Серьёзно повреждена слизистая, трахею затронуло. Но сосуды и пищевод не пострадали. Прогноз, думаю, благоприятный. На первое время надо помолчать, и с глотанием пока могут быть проблемки.
Приходит Денис с тюком йогуртов, бананов и апельсинов. Размягчённый пережитым Эрнест рад другу как собака — возвращению хозяина. Они будут сидеть в холле, пока не закончится приёмное время, и суровая медсестра не направит посетителя к выходу.
— Жить будешь, — заключает Денис. — Я с врачом говорил. Только шрам останется на память. А на пару миллиметров в сторону, и всё, привет.
Эрнест кивает. Его спасло чудо. Или чья-то высшая воля.
— Так ты хоть примерно его рассмотрел? Ты помнишь вообще что-нибудь? — спрашивает Денис.
Чтобы не нагружать голосовые связки, Ленц отвечает шёпотом, и это придаёт его словам значительности и театрального драматизма:
— Я помню только, что мне никогда не было так страшно. Я с ножом ждал его в комнате. Кажется, ещё помню, как резко открылась дверь. Дальше — провал, отключка. Очухался уже здесь, в палате.
— Как раз твоим ножом он тебя и порезал, — хмурится Денис. — И там же его и бросил, что интересно.
Эрнест кусает губу. Стальной хищник, которому он доверил свою жизнь, предал его и чуть не растерзал сам.
— Эрчи, дружище, — говорит Денис. — Ты же не будешь против, если я чуть похозяйничаю у тебя дома? Хочу тряхнуть стариной и малость поиграть в расследование. Собственно, менты уже собрали весь урожай, какой могли, и делать там особо нечего. Но вдруг я всё-таки смогу скромненько помочь следствию, м?
Ленц пожимает плечами. Конечно, он не против. Ключи от дома Денис может взять у новой экономки.
Стать ещё осторожнее, опасливее, подозрительнее. Денег на счетах пока достаточно — обзавестись личной охраной, чтобы мордоворот с кобурой на поясе всегда был рядом и наготове. Поставить на окна железные ставни. И пока что никуда не выходить из дома. Заслоны возведены, и наконец можно вздохнуть свободнее.
Сегодня у Эрнеста день рождения — тридцать пять. Год назад он отмечал праздник в шикарном загородном особняке с толпой гостей, лазерным шоу и фейерверком. Сейчас он сидит дома в пижаме, пьёт чай со смородиновым вареньем и залипает в дурацкий проходной фильм, названия которого не знает. Телефон выключен.
Ближе к вечеру всё же является единственный гость — Денис.
— А где подарки? — кисло шутит Ленц. У него бледное заострившееся лицо и огонёк психоза во взгляде.
— Кстати, есть, — кивает Денис. — Правда, подарок у меня необычный, его нельзя перевязать ленточкой, положить в конверт и всё такое. Но ничё, думаю, ты оценишь.
Ленц приподнимает бровь, изображая заинтересованность.
Денис усаживается в кресло напротив и заявляет:
— В общем, вычислил я твоего маньяка. И щас расскажу тебе, кто он. Всё, что хочешь. Как зовут, где живёт, чем занимается.
Сильно. С Эрнеста мигом сдувает апатию и безразличие. Он подаётся вперёд, впившись пальцами в подлокотники:
— Так, давай без театральщины. Не тяни резину. Какой-нибудь любовник Виты, да?
Денис мотает головой, подняв обе пятерни к лицу:
— Не-не-не, давай по порядку. Я блестяще завершил своё расследование, и, наверное, имею право рассказать о нём так, как мне хочется. Значит, первое. Я подключил кое-какие старые связи в полиции, запросил и отсмотрел видео с камеры на вашей улице — с той, которая ближе всего к тебе, около перекрёстка. Так вот, в ту ночь и в то время, когда на тебя напали, к твоим воротам никто не приближался. Ни одна сволочь.
Эрнест недоверчиво кривит губы, щурится:
— Так что это, значит, супергерой из фильмов? Хренов человек-невидимка?
— В каком-то смысле, — Денис странновато улыбается. — Вот, зацени, какую интересную штуку я у тебя нашёл. Это на улице — между гаражом и забором.
Денис показывает Эрнесту фотографию на экране смартфона. Манекен с отрезанной головой. Окостенел в неестественной позе, привалившись к бетонной стене.
Ленц тупо смотрит на фото, подперев лоб рукой.
— Кажется, ту его часть, которая не попала в кадр, ты видел на капоте своей машины, да? — Денис продолжает держать перед лицом Эрнеста телефон с изображением на дисплее, как будто на фото нечто приятное глазу, а не обезглавленная пластиковая фигура. — Не знаю, правда, почему преступник не выкинул эту куклу на помойку. Могу только предположить, что собирался как-нибудь на досуге подбросить тебе по очереди и остальные её конечности.
Ленц молча поднимается с кресла, уткнувшись взглядом в свои плюшевые тапки.
— Ну и самое главное, — Денис звучно щёлкает пальцами. — В ящике стола под твоим ноутбуком я нашёл бумажку с почтовыми адресами и паролями. Уж извини: в интересах следствия вошёл по ним. В общем, это оказались те самые ящики, с которых маньяк отправлял тебе свои послания — все они сохранились в отправленных письмах.
Лицо друга размывается, дробится на пиксели, множится с невероятной скоростью. Вместо одного отчётливо видимого Дениса рядом оказывается целая шеренга зыбких, расплывающихся, закручивающихся восьмёрками.
— Не раскисай, Эрчи — слышит Ленц из заполняющей мир черноты. — Мы тебя вытащим.
Звон в ушах нарастает, делается непереносимым, поглощая все остальные звуки.
— Так, я уже съела сегодня свои полторы тысячи калорий, — Вита увлечённо листает меню, возя по страницам лезвием акрилового ногтя. — Поэтому мне чего-нибудь без мяса, нежирное и, желательно, невкусное. Наверно, салатик «Советская роскошь» и вегетарианский холодец.
— Ну да-да, толще тебя только совсем уж поехавшие анорексички, — посмеивается Денис. — А я вот страшно голодный и сточил бы какой-нибудь стейк. Для начала.
Ленц расслабленно наблюдает за феерией пузырьков в стакане с пивом. Прохлада вечера, ласкающая джазовая мелодия и желток закатного солнца, выплеснутый чьей-то всесильной рукой на горизонт, навевают безмятежность. В такие минуты всё пережитое кажется сном, дурным похмельным кошмаром, бесследно сгинувшим после пробуждения и таблетки «Алка-Зельтцера». Эта дикая история не имеет к нему отношения. В мире с таким умиротворяющим закатом не может быть страха, подозрительности, боли, нейролептиков и антидепрессантов в ассортименте, бесконечных сеансов психотерапии.
— Как здорово, что мы опять все втроём! Как и раньше, — улыбается Вита, отхлёбывая из бокала.
Эрнест отводит глаза — даже косвенные упоминания о произошедшем его смущают.
— Да, ребят, и устроил же я вам развлекуху. Ну-у... По крайней мере, со мной не скучно, а?
Ленц сдавленно смеётся. Прощения у жены ему пришлось вымаливать на коленях.
— Ладно, проехали, — машет рукой Денис. — Давайте лучше приступим к делу — не будем обижать шеф-повара.
Вдохновенно орудуя вилкой и ножом, Эрнест замечает приближающегося к их столику метрдотеля. За автографом, что ли?
— Я прошу прощения, — подошедший распорядитель почтительно наклоняет голову. — Эрнест Эдуардович, там человек вон за тем столиком в углу просил передать вам.
В руке Эрнеста грязновато-жёлтый неподписанный конверт. Ленц извлекает сложенный лист, его взгляд — мигом отяжелевший, налитый тревогой — ползёт по бумаге. Сердце беснуется как угодивший в капкан зверёк, ладони становятся влажными, мышцы деревенеют.
Эрнест отрывается от прочитанной записки, смотрит на угловой столик. За ним никого, на столешнице стоит деревянная шкатулка для счёта — её ещё не успел забрать официант. Побледневшее лицо Виты, наморщенный лоб Дениса.
Резко поднявшийся ветер закручивает воронки выметенного из закоулков мусора. Солнце проваливается в тёмно-серую рвань облаков.