Исторический роман — за и против

В минувшие выходные навестили меня на даче несколько старых приятелей. Один из них, выпив вина, но не дождавшись жареного тунца с тунцовым же паштетом, тихонько ускользнул от общей беседы на чердак. Он всегда так делает. Туда, где прописалось большинство книг, вывезенных мною из переполненных (свыше всяких пределов) городских чертогов родительской и моей, квартир. К всеобщему удивлению, он выбрал для прочтения десятка два исторических романов. От «Борьбы за огонь» Рони-старшего и «Листов каменной книги» Линевского, до «Войны» Ивана Стаднюка и «Океанского патруля» Валентина Пикуля. И это сделал профессиональный, «остепенённый» историк. Если честно, мы были удивлены. Зачем? Одно дело было читать подобную литературу в детстве, в общем-то любя историю и ещё дилетантски интересуясь ею. Воспринимая исторические декорации, как задник сцены приключенческого, скорее, повествования. На что приятель заявил, что при прочтении, он снова, спустя долгие годы, начал получать удовольствие, уходя от строгой науки, дискуссий, статистики к простым переживаниям событий. Как было когда-то давно. Не выискивая исторических несоответствий в главном и в мелочах. Просто к нему вернулось удовольствие. И пока это чувство присутствует, он готов лысым, бородатым викингом попотрошить мои чердачные стеллажи. (Кстати, я уверен, что без отдачи — за ним водится такой грешок ещё со студенческих времён.)

Дальше беседа ушла в сторону, но осадочек остался. Вечером я цапнул с полки «Легенду о Монтрозе» Вальтера Скотта и углубился в чтение. И что интересно: отторжения одна из любимых книг детства не вызвала. Читал неторопливо, почти до утра. Многое подзабылось и мило было вспомнить. А кое-что латентное, на грани подсознания, заложенное когда-то литературой, вдруг нашло объяснение. Моя нелюбовь к охлаждённому виски явно родом из детства. Ибо, согласно любимому Скотту, виски хорошо пьётся в тумане ноябрьской промозглой ночи из фляги, непременно согретой теплом тела отважного воина, завернувшегося в толстый шерстяной плед и лежащего в засаде на хладных камнях. Так что кое-какие произведения я, пожалуй, верну в город. Чтобы были под рукой.

А вообще востребованы ли исторические романы ныне? Сегодня зашёл в крупный книжный магазин неподалёку. Если верить его ассортименту, то да. Огромное количество книг в этом жанре. Знакомых, «из прошлого» и совсем свежих. Отечественных и переводных. Знакомых и незнакомых авторов. Похоже, что почитатели не переводятся. Далеко не все, кто много лет назад искал своего рода забвения в фантастических приключениях героев иных эпох, ушли в фэнтези и подобные штучки. Всё-таки реальная база в виде истории для некоторых важна. Одно дело — мир Версаля, а совсем другое дело мир Авалона. Всё-таки это почва, а не голый полёт воображения свободного автора. Можно охарактеризовать этот жанр как вымышленное повествование, основанное на исторических событиях. И отодвинуть в сторону мнение серьёзных историков, критикующих этот жанр за искажение истории или отсутствие общности в изображении эпохи. Тогда читать легче.

Мнений об историческом романе и в прежние времена было много. Александр Сергеевич Пушкин писал, касательно своего «Юрия Милославского»: «Изображение старины, даже слабое и неверное, имеет неизъяснимую прелесть для воображения, притуплённого однообразной пестротой настоящего, ежедневного». У героя рассказа Антона Павловича Чехова «Три года» чтение полного «возвышенных чувств» исторического романа вызывают следующие ощущения: «Сидя потом у сестры и читая исторический роман, он вспоминал всё это, и ему было обидно, что на его великолепное, чистое, широкое чувство ответили так мелко». Михаил Загоскин рекомендовал «Не забывать, что исторический роман — не история, а выдумка, основанная на истинном происшествии». Валерий Брюсов тоже выносил суждение за год до начала чудовищных потрясений Первой Мировой войны: «В сущности говоря, все исторические романы носят в себе элемент фантастический».

Перенося действие в глубь времён, романисты до известной степени создают обстановку фантастическую, во всяком случае не похожую на нашу. Особенно это относится к романам из доисторической эпохи. Здесь научные данные невольно переплетаются с «вымыслом» из-за недостатка сведений. Непосредственно к области фантастики относятся попытки романистов ввести древность в условия современной жизни. Сельма Лагерлёф: «Исторический роман умер, но когда гений прикладывает к нему руку, роман возрождается к новой жизни». Французский поэт и лексикограф Пьер Буаст был жёстче: «Исторические романы родились от истины, изнасилованной ложью». А вот его соотечественник Александр Дюма-отец готов был отвечать за свои произведения: «История — это гвоздь, на который я вешаю свои романы». Вторил ему и Юрий Тынянов: «Там, где кончается документ, там я начинаю». Едко отозвался о жанре Курт Тухольский: «Любой исторический роман превосходно изображает эпоху, в которой живёт его автор».