Хейтер (часть 1)

То, что никогда не надоест, не утомит, не наскучит, не примелькается. Триумф. Очередная безоговорочная победа над серостью жизни, над чувствами по трафаретам, над чёрствостью сердец.

Эрнест Ленц знает это как никто. С помощью клавиш своего рояля он изящно подбирает чит-коды к душам и умам своих слушателей. Его знают в Химках и Париже. Эрнесту аплодируют магнаты, ломящиеся с шампанским к нему в гримёрку, и менеджеры по продажам, отдавшие за билет на его выступление месячную зарплату. Полные залы, блеск люстр и неизменный, безальтернативный триумф — что в «Альберт-Холле», что на благотворительном концерте в «Амурской областной филармонии». Эрнесту тридцать четыре, и, кажется, добрую половину прожитого им времени займут овации, гремевшие в его честь.

Ленц высекает из инструмента финальный аккорд, с достоинством поднявшись, раскланивается. Бронзовая муза под сводами зала рукоплещет вместе с магнатами и менеджерами. Можно пройти в гримёрку, вытереть пот со лба, сделать глоток коллекционного «Шато Тамань». Дальше — премиум-ужин в «Сопроновиче». И домой. В небольшой замок с панорамными окнами, террасой и винным погребом.

В гримёрную входит концертный директор Ленца, его головы не видно за охапкой букетов:

— Ну и понатащили вам веников, Эрнест Эдуардович!

Ленц рассеянно ворошит груду затейливо оформленных свёртков. Рядом — россыпь подарков от благодарной публики. Старательно выполненный, но похожий на карикатуру портрет Ленца. Фенечка с его инициалами. Надушенная записка. Изображение кровавого обезглавленного человечка. Плюшевый мишка. Галстук с... Стоп! Что?!

В самом деле: странный рисунок. Нарисованная красным раскоряченная фигурка и отдельно лежащая у её кривеньких ножек голова. На обратной стороне листа — напечатанный текст. Послание — как прилюдная пощёчина, как пинок под зад, как бадья помоев на голову. Эрнест читает и чувствует, что уши становятся багровыми:

«Тщеславный бездарный самозванец. Мелкий ремесленник. Напомаженная вертлявая мразь. У тебя началась чёрная полоса. Завязывай гадить людям в уши и исчезни. Сделай это сам, или я помогу тебе. Не думай, что это шутка».

Ощущение триумфа как будто растоптали подошвами грязных сапог. Эрнест тупо перечитывает зловонную анонимку, но никаких дополнительных смыслов в ней не появляется.

Ленц не первый год на сцене и обычно он не принимает разного рода эпистолярные инциденты слишком близко к сердцу. Ворох посланий от неизвестной женщины, объявлявшей, что он — отец троих её детей, и требовавшей алиментов. Пространное лихорадочное письмо от пианиста Зачатейского с угрозами не то застрелить Эрнеста, не то застрелиться самому. Тонны желчи в интернете. Подобные вещи давно не ранят и не пугают. А в этой анонимке какая-то злая магия слов — как будто сам лист бумаги источает смертельные ядовитые пары. Да ещё и это клеймо — «ремесленник». Для Ленца нет оскорбления страшнее.

Немедленно избавиться от этой дряни помогут пепельница и зажигалка. Тщательно продезинфицировать руки. И скорее в ресторан — смыть неприятность добрым вином.

 

— И ты совсем-совсем не догадываешься, кто это может быть? — спрашивает Вита, наморщив лоб. Её муж — извечный победитель. Она не привыкла видеть его растерянным. Озадаченным. Напуганным.

Эрнест вытягивает под кухонным столом ноги в войлочных тапках. В последнее время он даже в этих стенах чувствует себя не слишком уютно.

— Понятия не имею, золотце моё. Он, как ты видела, не подписывает свои гнойные шедевры.

Денис затягивается сигаретой, отхлёбывает кофе. Он, как всегда, спокоен и рассудителен. Ленц знает его таким ещё со школы. Денис — дипломированный следователь-криминалист. Жаль, сегодня его сфера — не войны с преступным миром, а возня с чужими разводами, долгами, разделами нажитого хлама. Повседневность практики юриста.

— Ну, ты ведь известный человек, звезда, — замечает Денис. — У тебя ж хреновы толпы завистников, недоброжелателей.

Резонно. Только завистники и недоброжелатели Эрнеста стоически варятся в своей зависти годами. Они слишком здравомыслящие. Слишком осторожные и трусливые, чтобы отравить этим ядовитым бульоном кого-то кроме самих себя. Всё, на что их хватает — это копеечные беззубые выпады, не страшнее подрисовывания усов на афишных плакатах. Вряд ли кто-то из этих тихушников, по крайней мере, из тех, кого Ленц знает лично, сподобился бы на такую основательную осаду.

Эрнест тянется к графину, наполняет рюмку и осушает её, не закусывая.

— В последнюю неделю он прямо вынес мне мозги. Я забанил его в «телеге», в «ватсапе». Но он засрал мне всю почту. Пишет с разных адресов, я уже не успеваю отправлять эту его хрень в спам. А сегодня я нашёл конверт прямо тут, в воротах. Этот тип знает, где я живу, он уже практически у меня, нахрен, дома.

Ленц нервно смеётся. Пытается потушить пожар тревоги ещё одной рюмкой, но тот разгорается ещё сильнее.

Денис в задумчивости кривит губы:

— И что там? Всё те же помои, бессмыслица?

— Да, оскорбления, обвинения. Какие-то неявные угрозы. Призывы к самоубийству.

Ленц несколько секунд морщится, как будто что-то застряло у него в горле. Потом, глухо откашлявшись, продолжает:

— Самое неприятное, что этот урод знает обо мне такое... Такое... Ну, в общем, то, чего мало кто знает. Например... Н-ну... Хотя, ладно. Какая разница? Мне бы только вычислить эту тварь. Только бы узнать, кто это.

— О Боже, ж... — Вита нервно наматывает прядь на палец. — Так, может, надо это... в полицию, а?

Денис скептически качает головой:

— Да-а? И чё, интересно, вы напишете в заявлении?

— А то, что маньяк суёт свой нос в личную Эрькину жизнь, — с горячностью заявляет Вита. — Этого мало?! То, что он ошивается где-то совсем рядом с нами... Постоянно угрожает... и...

Денис обрывает её на полуслове:

— Говорю вам как несостоявшийся следователь. Вашу заяву примут — и сразу же о ней забудут. Факта преступления нет. Всё. Точка. На анонимки ментам пофиг. Щас двадцать первый век, время интернета, весь мир — анонимы.

Вита подсаживается ближе, мягко кладёт ладонь на запястье мужа, улыбается как тяжелобольному:

— Слушай, Эри. А, может, ты просто придаёшь этому слишком много значения, а? Ну мало ли, завёлся какой-то полудурок. За каждым гением шляются толпы городских сумасшедших. Чё теперь, на каждого обращать внимание? Пройдёт обострение, и он тебя оставит в покое. Освободи голову. Сходи вон, болванов своих деревянных построгай, м?

В свободное время Ленц выпиливает фигуры из дерева. У него в сарае живут Голем, бородатый гном, Мэрилин Монро, Винни-Пух, Гитлер и множество других сказочных персонажей. Но сейчас голова занята другим.

— Ладно, — Эрнест встаёт. — Может, этот чёрт успокоится и сам.

Ленц порывисто выплёскивает остатки водки из графина себе в рюмку, но та переливается через край и тёмным пятном расползается по скатерти.

 

Эрнест выходит из здания бассейна, в который заглядывает поплавать по вечерам. Поёживается от холодного дыхания сумерек и быстро шагает через парковку к своему BMWG30. На ходу глядит по сторонам — теперь это уже привычка. Время позднее. Сегодня здесь на удивление безлюдно и неуютно — видимо, из-за погоды. Ветер с завываниями мотает над парковкой полиэтиленовую рвань.

Не дойдя до автомобиля, Эрнест столбенеет, парализованный увиденным. Изо рта рвётся приглушённая ругань. На капоте его машины лежит голова. Ленц лихорадочной рысью приближается к машине, обегает её вокруг, заглядывает под кузов. Убедившись, что никого вокруг нет, наконец оборачивается к своей дикой находке.

Никакая не голова. Манекен. Мёртвое пластиковое лицо расцвечивают красные потёки, в полутьме Эрнесту мерещится окоченелая издевательская ухмылка. Вытаращив глаза и зайдясь рыком бешеной гориллы, Ленц хватает голову и ударом ноги отправляет её в пыль.

 

Напротив Ленца крупная — как с точки зрения административного веса, так и в плане массы тела — фигура в полицейской форме с погонами полковника. Фигура трёт лоб, шевелит усами и, рассеянно скользя взглядом по вороху бумаг на столе, говорит:

— Да я вас, скажем так, понимаю. Неприятно, надоедает, и всё такое. Конечно, мы попробуем его, скажем так, найти. Тем более, вы от уважаемого Мухтара Мирзоевича. Но вот вам совет по моему опыту — просто перестаньте вы обращать на всю эту ерунду внимание.

— Чё, так просто? — Эрнест сардонически усмехается. Под его глазами зеленовато-синие печати бессонницы. — Я бы с радостью, но... Может, вам это покажется странным: когда неизвестно кто переходит к конкретным угрозам отрезать тебе голову, на это как-то уже трудно не обращать внимания, нет?

Фигура в погонах обстоятельно чешет в ухе тупой стороной карандаша:

— По моему опыту, я уверен, что вся эта история яйца выеденного не стоит. Никто вам ничего отрезать, скажем так, не будет. Забавляется кто-то, да и всё.

Эрнест прищуривается, двигает челюстью:

— А если завтра он в виде забавы тюкнет меня из-за угла топором по шее? Вы что, начнёте что-то делать только когда будет труп? Без этого никак?

Собеседник выразительно смотрит на часы, будто вспомнив, что его ждёт масса дел.

— Да говорю же вам, мы займёмся этим. Скажем так, что в наших силах... Привлечь мы за это можем. Если найдём. А у меня некомплект личного состава — трицшесть процентов. Тут серьёзными делами заниматься некому — оппозицию на митингах вязать там, рапортА писать. А теперь мы ещё должны вашего анонимщика разыскивать. Скажем так.

Эрнест выходит из кабинета, уголки его рта опущены как у печального смайла. На обратном пути он тормозит у магазина «Снайпер», откуда выходит с электрошокером, аэрозольным пистолетом и грозного вида стальным хищником семейства Кершоу.

 

После наступления темноты некто с бензопилой в руке проскальзывает во двор вместе со стылыми сквозняками ночи. Чужой тихонько приближается к дому и заглядывает в окно — за стеклом черно и тихо. После этого тёмный силуэт подходит к двери. Блеск связки ключей в свете лампы над крыльцом. Короткое звяканье. Некто распахивает дверь и врывается в дом, бензопила кромсает сонную полуночную тишину остервенелым рёвом. Эрнест выскакивает из спальни. Нелепый и беззащитный, в дурацкой пижаме со слониками он несётся навстречу грохочущей смерти. Вывернув из-за угла коридора, Ленц почти сталкивается с тем, что вторглось на его территорию. И вскрикивает — куда сильнее бензопилы его пугает лицо пришедшего. Он знает это лицо. Теперь ему всё понятно. Но Эрнест дорого продаст свою жизнь. Огромный мясницкий нож противоестественным образом умещается в кармане пижамы. Эрнест выхватывает его. И просыпается.

 

Вернувшись вечером, Ленц запирает за собой калитку и оглядывает двор. Опять эта привычка озираться — надоевшая, унизительная, но необходимая. Один взгляд — и в мозгу срабатывают все индикаторы опасности, заставляя подготовиться к бою или бегству. Ленц смотрит на сарай, где живут его деревянные, зачатые ножом-косяком и стамеской отпрыски. Дверь сарая приоткрыта, хотя Эрнест всегда запирает все замки.

Ленц выуживает из барсетки пистолет, заряженный пятью аэрозольными баллончиками. Крадучись, продвигается к двери. В сарае темно, Эрнест наощупь щёлкает выключателем и видит страшные последствия бойни. Его деревянные детища зверски убиты, превращены в бесформенные пеньки с культяпками ставших ненужными конечностей. Головы валяются на ковре из опилок точно опавшие яблоки.

Вытаращив глаза, Эрнест тяжело и шумно дышит. Затем с воплем ярости и бессилия отшвыривает своё пластиковое оружие в угол.

 

Грузным, медленным шагом Ленц входит в дом. Знакомые предметы, стены, даже запахи — всё кажется враждебным, агрессивным, опасным. Как можно было не замечать этого раньше?!

Эрнест поднимается на второй этаж, входит к себе в комнату. Его волосы всклокочены, по щекам стекают струйки пота. Не садясь, Ленц включает ноутбук, щелкает мышью. Сблёвывает забористой руганью от увиденного на экране. И выходит, направляясь к лестнице.

Вита гремит сковородками в кухне — странно, она редко готовит сама. Жена хлопочет у стола спиной к двери, но замечает его приближение.

— Эрька, привет. А я отпустила Машу, решила сама сделать тебе сюрпри-и-из.

В жаровне на плите беснуется, норовя сбежать, неприглядная комковатая масса. Пахнет как в дрянной столовой.

— Ты чё молчишь? — не поворачиваясь, интересуется Вита. — Привет, говорю.

Ленц подходит к жене вплотную. Его чуть пошатывает.

— Ну, привет.

Он хватает Виту за затылок и резким движением надавливает, впечатывая жену лицом в стол.

Вита поворачивается к нему, хватая ртом воздух. Из её носа потоком хлещет кровь, заливая подбородок, оставляя отметины на блузке. В бесцветных рыбьих глазах — испуг. Наконец, Вита заходится рыданиями. Сквозь плач и всхлипывания с трудом удаётся различить:

— З-зачем... Зачем ты?

Эрнест кривит лицо в улыбке-оскале. На глазах пелена, как у пьяного, в уголках рта — слюни.

— Вот и я хочу тебя спросить: зачем? Зачем ты, сука, это делаешь?

— Делаю... Делаю что? — Вита продолжает изображать непонимание, никак не прекратит ломать свою дешёвую комедию. — Тебе что, не нравится, как я готовлю?!

Ленц щёлкает костяшками пальцев так недвусмысленно, что Вита, съёжившись, закрывает голову руками.

— Ха, готовишь! Я спрашиваю, зачем ты развела всю эту бодягу с анонимками, с отрубленными головами, а? Зачем тебе надо, чтобы я сдох, ты? В глаза! В глаза мне смотреть, тварь! Отвечай!

Вита смотрит на мужа так, как будто перед ней разверзнутая крокодилья пасть.

— Но это не я! Не я! Не я! — верещит она, размазывая кровь и сопли по щекам.

— А кто?! Кто?! Кто?! — в глазах Эрнеста полыхают ядовитые пожары. — Кто ещё мог попасть сюда? Кто мог отключить камеру у дома? Кто мог открыть сарай, чтобы расхреначить фигуры? Кто, блять, знает, что я зажал денег матери на операцию и уехал в тур по Америке, когда мать умирала? Не ты?! Не ты, сука, да?!

Виту трясёт так, что слышно, как клацают зубы. Ленц с удовольствием выбил бы их, но не хочет потом объясняться с правосудием. Опять поток неубедительного и ничем не подкреплённого отрицания. Нытьё о том, что она не знает, кто мог распилить фигуры — её самой целый день не было дома. Ничего неожиданного. Пора заканчивать этот цирк. Лицо Эрнеста перекашивает страшная ухмылка.

— Да, я понимаю, в чём дело. Хорошо понимаю. Ты ведь нашла себе какого-нибудь мармеладного слащавого пихаря, да? И теперь вам для полного счастья нужна всего одна мелочь — чтобы я исчез, провалился, сдох. Да ещё и оставил всё, что нужно для красивой жизни. Конечно, дорогуша, отличный бизнес-план! Только ничего тебе не обломится, дрянь. Вовремя я расщёлкал твою игру, ничё не скажешь.

Наконец она прекращает мямлить, оправдываясь. Только жалобно поскуливает как собачонка, которую отходили тапком за кражу колбасы со стола.

— Теперь уматывай отсюда, — Ленц пафосным жестом напоминает бывшей жене, в каком направлении находится выход. — Живо! Все формальности уладим в ближайшее время, прям вот завтра. А щас катись!

Ещё живописнее разукрасить морду мерзавки Ленц не может. А вот влепить на прощание лихую, звонкую пощёчину — его законное право.